Между нарративами простонародной и авторской/интеллектуальной конспирологии существует ряд чисто литературных, стилистических, жанровых различий.
Простонародная конспирология чаще всего анонимна, сюжеты переходят от автора к автору, закономерно видоизменяясь и дальше неся детали от всех авторов совокупно. Жанрово она граничит с городскими легендами, анекдотами, слухами и далее – с мифами и народными переходящими сказками.
Интеллектуальная конспирология – демонстративно авторская, она обычно отягощена авторской терминологией, активным продвижением авторских собственных моделей и концепций. Жанрово она граничит с (анти)утопией, альтернативной историей/наукой, альтернативной космологией («откровением», см. у Сведенборга, Блаватской, Д. Андреева), конструкторами собственных миров (как у Свифта и фантастов).
Важнейшим различием между простонародной и авторской конспирологиями является коннотат – эмоциональная окраска нарратива.
Авторский нарратив практически всегда основан на стокгольмском синдроме: его нерв – в восхищении «ими» и стремлением проникнуть/приобщиться к «ним». Это страх-отвращение переходящие в восхищение-любовь, обязательно требующие проникновения-преображения. «Чтобы понять Х, нужно думать, как Х, тогда можно (и нужно) будет стать как Х, за счет чего можно будет стать Х». Писатели вроде Кристиана Балы или Ермолинского могут испытывать кайф от описания своих преступлений в романах и тайного наслаждения от знания, что их, не понимая, читают миллионы. Но для большинства авторов достаточно и описания деяний воображаемых «их» при наличии надежды на то, что «они» заметят, найдут автора и приобщат к своему кругу.
Простонародный нарратив основывается на абсолютно иной эмоции, предельно простой. Это классовая ненависть, выраженная в неприятии красоты и цивилизации. Ей столько же лет, сколько красоте и цивилизации, и во все века эти две категории были надстройками выше третьего-четвертого уровня пирамиды потребностей. На них, на красоту и цивилизацию, тратится время, которое остается от удовлетворения базовых потребностей, а вкладываются в них те, кому не приходится думать о первых двух уровнях круглосуточно. Проще говоря, «пока тут деньночь уламываешься, эти сидят картинки малюют». Или «о боге рассуждают». Или «в пробирках смешивают». Древнее этого антагонизма вряд ли есть какой-то вообще. Он питал все уничтожения александрийских библиотек, изнасилования княжен на вырванном из рамы Брейгеле, все наваленные в китайские вазы кучи. Точно таков же он и в антимасонской, скажем, народной конспирологии, где акцент всегда смещен на обесценивание, порицание того, что в масонстве есть красивого: а) либо его ритуальность, язык и символизм осмеиваются (ребячество взрослых мужиков), б) либо они осмысляются как дьявольские хитрости («завлекают дураков внешним блеском»), в) либо напрямую демонизируются (сопоставляются с более привычными – религиозными – и позиционируются как «антирелигиозные»).
И в этой ненависти нет страха, нет внутреннего вожделения или просто зависти. Это просто ненависть к красивому, точно такая же, как та, что побуждает разорять общественные клумбы, бить стекла на автобусных остановках, перерезать сетевые кабели и ломать лавочки во дворах. Это красиво – значит, этого не должно быть, «потому что жизнь такая». Потому что простонародному уму красивое видится ненормальным, ложным, наведенным, «как при старом режиме, салфетку туда, галстук сюда, нет чтобы по-настоящему» - работа-дом-шашлычки-малахов.
#конспирология #современность #философия #литература #психология