ЛУДДИТ

На пороге нового тысячелетия я слышала:
железные диски громыхали, как бешеные, 
а июнь бесконечно приближался к выяснению правды — 
он не знал, что пути денег непостижимы, 
что на плече у него не птица, а флаг, 
что несет он его весь ссутулившись, некрасиво, нелепо.

На пороге новой эпохи флагу — флагшток, 
птице — скворечник, луддиту — мокнуть под дождем,
греться на солнце, прятаться в штольнях, отдавать камням 
тепло своих стоп, возлагать на камни долги.

Рыцарским титулам отскакивать от луддита, как от доспехов, 
как яблоки от яблокоманов, как удача от своих возлюбленных. 
Я знаю не понаслышке, я ведь также удачу отвергла, 
как она меня, когда чемодан с деньгами нашла на помойке
и тут же думать о нем забыла, не притронувшись. 

Луддит, повидавший египетский свет, испытавший
ирландскую удачу, разглядевший немецкие деревья,
вернулся шрамом поперек красивого лба —
рассказал лунный месяц. Он там остр и так быстр, 
что не щадит даже собственного неба, 
что уж и говорить о незваных гостях. 

Говорил, там бы лишь поражаться былому,
задним числом в любви признаваться, вот так:
«Нет метафоры красноречивей
анахронизма твоего присутствия».

Вздремнув и умывшись, на пороге нового тысячелетия луддит завязал
шнурки необыкновенным узлом и прищурился: вдалеке
родственные ему силуэты скорлупу с земли подбирали, 
словно она — это мелочь из вывернутого кармана 
какого-то вора или честного труженика. 

Там каждый раз на пороге нового тысячелетия, говорил, 
спрашивают друг у друга: «Не боишься ли вновь
проглотить случайно иголку, которую подальше запрятал
от своего красного рта?» — так принято, вроде нашего
«Друг, ты как?», только в стократ нежнее. 

На пороге каждого тысячелетия конец искусств
рекламирует искусство, рекламирующее режим,
в котором оно производится. Рынок сродни искусству,
как флаг — флагштоку, скворечник — скворцу, скорлупе, монете,
разрезанная рыба — рынку, распоротой рыбе и рыцарю, 
что погряз в долгах, устал с дороги. 

Луддит, ослепленный титулом, разомлевший на солнце, продрогший, спрашивал:
«Ну чему ты противишься, когда солнце встает 
и освещает счастье? 
Что ты празднуешь, когда восход выражает радость, 
в штольню щурится позлорадствовать?»

Луддит заверил, что будет лишь хуже. 
И нет у меня ни одной монеты в это не верить, 
ни одного перышка сомневаться в нем, 
ни одной пуговицы не кивать вслед его уговорам.