ДУРЕНЬ ГАНС

Дурень Ганс, ты меня обыграл в гляделки на сырные головы, —
звон монет, ты услышал, поют полудохлые птицы из проруби. 
Твоя тень откололась на понт, перепрыгнула воду холодную. 
Дурень Ганс, где твоя голова? Ты акула, и нет тебя в омуте.
Так бывает, когда ты красив и февраль подступает окраиной,
и в зрачках твоих динамит, что играет, как рыбы с пираньями.
Дождь сочится из черных дворов, как смола из распоротой лодки,
я стою, раскраснев до крови все колени о кромку нескромную.
Дурень Ганс, заходи в этот лед, твои щеки красны, как пощечина
незнакомки и старой любви рот открытый стеклом окаймленный.
Что ты думал тогда, Дурень Ганс? Ничего, только дергал подтяжками,
только джинсы натягивал злой и смеялся над темными башнями,
и Москва расползалась, как тушь по снегам и подземным убежищам. 
Ты приставил сосульку к виску и зажмурился, как покалеченный.
Дурень Ганс, как тебе этот порт, где вода пахнет рыбой и известью?
Ты акула в садовом пруду, ты румяное яблоко близости.
Дурень Ганс, ты любовь к шестерым, ты микстура от хвори и ревности,
ты нелеп, как японский фонарь посреди деревенской заснеженности.
Дурень Ганс, ты меня охмурил этой дудкой своей и ужимками,
ты осечка, картуз и табак, ты январский сквозняк крепдешиновый.
Ты мазурка на рыбьих костях для зайчат, уплетающих лакомства,
ты лакричное яблоко, Ганс, над обглоданным снегопадом.
Дурень Ганс, ты большой человек, ты чертенок, зигзаг авангарда, 
ты не ранен — очнись наконец, это отблеск вишневой помады.