Ibicus Press

... Тьма разума ищет не Бога,
а только статуй его.

Сила вечная всех фарисеев
в бесстрашии перед банальным, нелепым.

И в трогательной простоте,
с какой они вершат свой ритуал.

Товарищи, я вернулся из космоса.
Мой долг – сказать вам,
что эта миссия –
новая миссия человечества.
<...>
Наш полет выявил раны,
что глубже трещин в земной коре:
и мой долг сказать вам это как можно скорей,
товарищи и враги,
политики и поэты.

Вот почему дороги небесные
должны быть дорогами братства и мира:
эти слова – мой важнейший долг.
Товарищи и враги,
политики и поэты,
Революция хочет только одной войны –
войны духа,
что оставляет в далеком прошлом
старые, кровавые дороги этой земли.

Эйфелева башня все-таки показала преимущество перед ее ранней восточной предшественницей. Она была иллюминирована электричеством. Да как! Иллюминированная четырех- или пятикратно, каждую пару минут меняла огненное платье сверху донизу. Огненные арабески, огненные гирлянды, огненные цветы, звезды, надписи разгорались, сбегали по ней вниз, сплетались, останавливались, гасли и уступали место другим сенсациям. Сам Авраам нашел бы ее роскошной и вряд ли решил бы эмигрировать, если бы башня Эсагилы могла предложить ему нечто подобное.

Вчера Дина рассказала ему, что была в коктейль-баре.
– В джинсах ходила, – похвасталась она. – Так, проходила себе мимо. Дай, думаю, выпью стакан коктейля.

Жернову стало противно. Он однажды пил коктейль. Ему не понравилось, что надо, как дураку, через соломинку сосать. Оглянулся тогда по сторонам, чтоб не осмеяли, вынул соломинку и тарарахнул весь коктейль в два глотка.
«Нет, не вкусно, – подумал тогда Жернов. – В «розлив» бы лучше зашел: два стакана за те же деньги». Но и в «розлив» уже давно не заходил – предпочитал пить дома или здесь, когда нет конторских, разумеется. Сейчас заранее строго посмотрел на них, чтоб не рыпались, – не хотелось их одергивать при американцах.

Эта книга <...> содержит в себе ответ на вопросы, которые у многих читателей вызывает эволюция политических взглядов классика. Как автор немецко-почвеннических «Размышлений аполитичного», вышедших в 1918 г., стал впоследствии главным голосом антифашистской эмиграции и даже рупором союзнической пропаганды? Как поборник особого цивилизационного пути Германии и ее абсолютного суверенитета, навязывающего свою волю другим, может называть потом полный суверенитет злом и желать Германии скромного места внутри европейской конфедерации? Как антидемократ, убежденный, что «многажды ославленное „чиновничье, полицейское государство“ есть и остается наиболее приемлемой и желаемой немецким народом формой государственного существования», мог превратиться в «странствующего оратора демократии», как он сам формулирует в одном из писем? И почему этот «оратор демократии» одновременно кажется себе «в этой роли довольно-таки чуднЫм»...?

Существование внутри бескрайнего хонтологического проекта выливается в мозговые завихрения, выпутаться из которых можно лишь внутри – и в логике – сна. Примерно этим и занимается спящий герой этой книги в жанре «черепного кино», переживающий в сновиденьях весь спектр состояний, доступных всякому, кому случилось жить здесь и сейчас. Среди героев его снов: голографические нибелунги, пассажиры метро, свалявшиеся в тесто, воскрешенный Хлебников, нейропомощник-предсказатель будущего, мишки Бигамми, перезапущенные люди, дрон-Чужой и поющая рана.

Фильм «Ярость» (1963) возник как художественный эксперимент на стыке документального кино и поэзии. Получив от продюсера Гастоне Ферранте архивные материалы кинохроники, Пазолини создал фильм, в котором соединил образы массовой культуры и ключевые политические события своего времени. Отказываясь от линейного повествования, он превращает фильм в экспериментальную монтажную форму, где хроника становится материалом для поэтической и политической интерпретации.

Закадровый текст фильма стал самостоятельным произведением — поэтической книгой, в которой звучат разные голоса и дискурсы: лирические интонации, аналитические комментарии, газетные вставки. Так родилась особая форма «поэтического кино», где слово не только описывает реальность, но и воздействует на нее, превращая поэтическое высказывание в акт протеста. В 2025 году в издательстве Ibicus Press вышел перевод полной версии этой уникальной «закадровой поэмы».

— ...Ты в курсе, что я был знаком с Джин Сиберг?
— Да-да, ты рассказывал... пьяный Мальро позвонил в полночь из ресторана Lassere: «Ало, мой генерал, я с Жанной д'Арк!» — «Идите спать, Мальро, вы перепили»... Рассказывал.

В свое время я написал, что Фассбиндер, когда курил, начинал, как Богарт, — держал сигарету тремя пальцами и прикрывал ладонью, прятал, — а заканчивал, как Бетти Дэвис, выразительно затягиваясь и раскрыв ладонь... До того, как я перенес образ на бумагу, он был у меня в голове, но, закурив, я сам все воспроизвёл, несколько раз, ради точности, чтобы представить картину...

Демократия сейчас в каком-то смысле скорее препятствие. Если бы правительства могли распоряжаться, как им хочется, если бы они держались крепко, позволяли себе свободнее действовать, не будь они связаны сотнями демагогических оглядок, и если бы им не приходилось обхаживать своих националистов, мы бы продвинулись дальше. Что сейчас необходимо Европе, так это просвещенная диктатура.
<...>
Но дорога назад в додемократическое состояние непроходима. Это не означает, что предложения наших правых партий всегда и во всем настолько же плохи, как либерализм, который лишь повторяет стершиеся лозунги Просвещения <...>. И это вполне означает, что сегодня как никогда велика опасность спутать массовую реакцию в головах с постдемократически-революционной. Слишком хорошо известен такой тип молодежи, в котором эта опасность проявляется настолько, что становится возможной даже пропаганда «старого прусского Бога» с замахом на будущее.