Парфёнов А.А. — заметки

Про доходность картошки

Если мы с вами примерно из одного социального класса, то вы, скорее всего, умеете сажать картошку.

Я вот умею.

Причём научился этому задолго до того, как узнал слова «юнит-экономика», «доходность» и «масштабирование».

Тебе дают ведро картошки и говорят: эту картошку надо закопать.

Ты закапываешь.

Осенью тебе говорят: теперь надо её выкопать.

Ты выкапываешь.

И только спустя лет двадцать пять я внезапно подумал: а сколько вообще картошки мы закапываем и сколько получаем обратно? Пошел смотреть цифры!

На 8 соток нужно примерно 250 кг посадочной картошки.

Выкопать можно около 1,5 тонн.

То есть картошка за лето делает примерно х6.

Если считать по магазинной цене около 85 рублей за килограмм (премиум картофан в пятерочке), то закапываешь картошки примерно на 20 тысяч рублей, а выкапываешь — на 130 тысяч.

С одной стороны прикольно – иксы, с другой, весь сыр-бор из-за 100к.

Я учился писать по Ильяхову.

В 2016 году, когда вышло «Пиши, сокращай», я уже был уверенным читателем его блога и вовсю пробовал свои навыки делового письма.

И прикольно, что мы, люди, которые учились писать ещё до эпохи ИИ, до сих пор узнаём друг друга издалека.

Как рыбак рыбака. Или как два уставших от жизни менеджера среднего звена — по ракетке для падела.

Раньше особенно легко было узнать своих по длинному тире. Длинное тире — это вообще был культ.

У тебя стояла Типографская раскладка Бирмана (такая настройка на клавиатуре). Ты ставил «ёлочки». Знал, что такое неразрывный пробел. Смотрел с лёгким презрением на дефис вместо тире.

Ещё свои не писали «данный», «является» и «осуществляется», если без этого можно было прожить. Резали вводные слова. Заменяли «нами была произведена реализация» на «мы сделали». И прогоняли текст через сервис Главред до тех пор, пока он не переставал гореть красным.

Самое смешное, что сейчас длинное тире, кажется, стало приметой ровно противоположной — текста, написанного ИИ.

Времена меняются.

А недавно узнал, что гражданин Ильяхов жив, цел и процветает.

Красавчик.

Желаю ему долгих лет жизни. Всё-таки целое поколение людей он научил чуть меньше мучить читателя.

У ИИ сегодня, по сути, нет нормального интерфейса.

Есть строка, в которую надо что-то написать. Так мы неожиданно вернулись в эпоху командной строки: чтобы компьютер что-то сделал, ты должен словами объяснить ему, что именно.

У первых компьютеров взаимодействие было в основном текстовым: надо было знать команды и правильно их вводить. Потом появились графические интерфейсы, а винда и макинтош дали человеку понятную модель компьютера через аналогию с обычным офисом: рабочий стол, документы, папки, корзина, окна. Вместо того чтобы помнить команду удаления файла, ты просто выбрасывал его в корзину.

Это был фундаментальный переход: человеку больше не нужно было объяснять компьютеру действие. Он мог совершить его напрямую.

С ИИ мы откатились назад.

«Возьми эти файлы, перенеси два сюда, этот переименуй».

«В таблице измени вот эти строки, но не трогай соседние».

Мне не особенно важно, в какой папке лежат десять документов. Мне важно: «собери из них материалы по проекту и подготовь встречу».

Не особенно важно открыть Photoshop, выделить объект, выбрать инструмент и пройти десять операций. Важно: «создай мне рекламный баннер с милым котом».

Поэтому следующий интерфейс компьютера, возможно, будет построен уже не вокруг приложений и файлов.

Скорее всего, OpenAI, Anthropic или кто-то ещё сделает свою ОС, а потом и компьютер или телефон, изначально заточенный под ИИ.

И ему снова понадобится понятная аналогия. Только если Windows перенёс в компьютер физичекие предметы из офиса — то ИИ может перенести туда уже самих офисных работников.

Рискну предложить свою идею для Сэма Альтмана!

Я бы на месте OpenAI назвал такую операционную систему Scranton.

Внутри у тебя Джим, Дуайт и Пэм: одному отдал исследование, другому — проверку и расчёты, третья держит контекст и коммуникации. Ты не объясняешь каждому всё с нуля: показываешь, передаёшь материалы, соединяешь их работу и вмешиваешься там, где нужно.

Получается логично: сначала компьютер был офисом без людей, а теперь в нём появились сотрудники.

Ну а мы, кожаные, соответственно, Майкл Скотт.

Что будет с производителями еды, когда все перестанут хотеть есть

Допустим, ты двадцать лет производишь печенье.

Пережил подорожание масла, научился договариваться с сетями и выяснил, сколько нужно заплатить блогеру, чтобы он искренне полюбил твою начинку.

А потом твой покупатель идёт к эндокринологу…

Я в последнее время смотрю на знакомых: вокруг столько людей быстро похудело, что уже начинаешь к этому привыкать. Есть даже мнение, что скоро толстых людей вообще почти не останется.

«Оземпик», «Семавик», «Квинсента», «Тирзетта» и «Седжаро». За названиями, которые звучат как города из «Властелина колец», — препараты, снижающие аппетит.

Масштаб уже нешуточный: в США их принимают около 30 млн человек. Morgan Stanley прогнозирует около 55 млн пользователей к 2035 году только в Америке.

В России за первый квартал 2026-го купили 2,76 млн упаковок семаглутида и тирзепатида — почти втрое больше, чем годом раньше.

И это, похоже, только начало. Судя по тому, как всё идёт, к 2035 году в России вполне могут появиться 10–15 млн человек, которые просто едят в разы меньше.

Что тогда будет с рынком еды?

Российский рынок продуктовой розницы — порядка 30 трлн рублей в год. Поэтому здесь даже несколько процентов превращаются в огромные деньги. Минус 5% потребления — это минус 1,5 трлн рублей.

Интересно будет посмотреть на стратегические сессии кондитерских фабрик и заводов по чипсикам и сухарям году в 2030-м, когда выяснится, что главный вопрос уже не «как отжать ещё два процента полки», а что делать с заводом, если людям физически больше не хочется столько жрать.

Про нейрослоп

У меня есть правило для коллег: не присылать мне и друг другу нейрослоп.

Раньше исследование на 20 страниц требовало часов работы. Это не гарантировало качества, но хотя бы заставляло задуматься, стоит ли за него браться. Теперь документ можно получить за минуты — раньше, чем поймёшь, зачем он нужен.

Модель хорошо знает, как выглядит солидный документ. Будут и обзор, и классификации, и таблицы. Всё будт выглядеть очень круто. Осталось понять, зачем оно нам.

Открываешь такой документ. Одна и та же вещь называется тремя разными терминами. В таблице десять столбцов, но ни один не помогает принять решение. Читаешь и пытаешься понять: здесь действительно сложно или мне просто сложно это читать, пробираясь сквозь гору англицизмов и терминов не к месту?

Чтобы ответить, приходится разбираться: сопоставлять термины, проверять выводы, искать, что автор вообще предлагает. Текст уже прислали как готовую работу, а существенную часть работы ещё предстоит сделать читателю.

Отправляя документ, человек должен понимать, какую задачу он решает и зачем там всё написанное. Если раз за разом игнорирует это правило — я его увольняю.

Сэкономить своё время за счёт коллег — не значит ускорить работу.

Предприниматели очень любят ныть

ФНС душит. Сотрудники тупят. Клиенты не платят. Банки блокируют. Рынок сложный. Делать бизнес вообще героизм.

Я тоже могу рассказать примерно сто таких историй.

Но чем больше проходит времени, тем стыднее их рассказывать.

Потому что почти каждая при ближайшем рассмотрении звучит так:

Я нанял не того человека, полгода боялся его уволить, не считал экономику, подписал какую-то хрень не читая, вовремя не заплатил налог — а потом долго рассказывал, как тяжело мне приходится из-за внешних обстоятельств.

Мне лично тоже иногда хочется поныть.

Только уже не на ФНС и сотрудников, а на то, что мне бог ума не дал, чтобы не совершать глупых ошибок.

Кажется, один из главных эффектов предпринимательского опыта — ты всё реже принимаешь последствия собственных решений за стихийное бедствие.

Постепенно выясняется, что значительную часть героических проблем ты когда-то сам себе и организовал.

Если бы меня спросили, какое изобретение человечества сильнее всего изменило мир, я бы без сомнений ответил: морской контейнер.

Не интернет, не самолёт, не атомная энергетика.

Просто в какой-то момент человечество договорилось: давайте все коробки будут одинакового размера.

И внезапно одну и ту же коробку можно грузить на корабль, поезд и грузовик, не перекладывая товар руками на каждом этапе.

Стоимость перевозок рухнула, мировая торговля ускорилась, производство разъехалось по планете.

Великие изобретения иногда выглядят так:

«А давайте коробки будут одинаковые».

У меня появился странный навык: я на глаз определяю, где дизайн делал Claude, а где ChatGPT.

Я вижу его в метро, в любимой шаурмешной, на сайтах, в презентациях, на огромных баннерах в центре города. Визуальный язык нейросетей очень быстро вылез из чатов наружу.

И мне от этого немного грустно.

Я люблю всратый человеческий дизайн. Меню, где хозяин написал «ШАУРМА» шрифтом из Древнего Рима, обвёл золотом, добавил огонь, помидор и повара в колпаке. Можно почти восстановить ход его мысли: долго двигал всё по экрану, сомневался, потом посмотрел и решил — вот теперь красиво.

Мир пока полон такого. Кривого, нелепого, иногда совершенно безумного — но кайфового.

Теперь это постепенно исчезает. И парадокс в том, что дизайн от этого, скорее всего, станет лучше.

Нейросеть не растянет фотографию до неузнаваемости или внезапно не добавит котика по приколу. Она тянется к тому, что уже много раз оказывалось удачным: приличной композиции, подходящему шрифту, правильному свету.

Поэтому всё чаще получается хорошо. И всё чаще — одинаково хорошо.

Но вместе с «плохим» дизайном исчезает ещё кое-что: место, где учились его делать.

Хорошие дизайнеры тоже когда-то делали ужасные баннеры. Получали правки, переделывали, копировали чужое, годами набивали глаз. Из тысячи таких людей большинство оставалось обычными дизайнерами. Но несколько человек через десять лет начинали делать то, чего раньше не было (по сути на чём сейчас обучились нейронки).

Теперь значительную часть этой первой, самой простой работы делает нейросеть. Начинающему всё реже нужно самому мучительно собирать свой первый ужасный баннер — и всё реже кто-то готов за этот баннер платить.

Поэтому визуальный мир будущего, вероятно, будет аккуратнее нынешнего. Красивее в среднем. В нём станет меньше откровенного уродства.

Но, вместе с уродством станет меньше и людей, которые годами делали что-то криво, странно и по-своему — пока однажды не научились делать то, чего раньше не было.

1 сентября

Когда ты школьник — ты себе не принадлежишь.

Мыслями и поступками управляет гормон, который овладевает каждой клеточкой.

Как ещё объяснить тот накал тупорылости и безответственности, с которыми мы с друзьями творили дичь в школе?

— Подделать расписание всей школы.
— Принести порох и из него собрать ракету, которая чуть не устроила пожар
— Подраться с одноклассником просто потому что — без причины, «по приколу».

Но всё это — ничто на фоне настоящей мечты.

Мечты, ради которой можно было свернуть горы.
Мечты, которая овладевает мозгом так, что ты не ешь, не спишь.

Мы с пацанами мечтали поссать с крыши школы.

В головах наших, перегретых сперматоксикозом, всё звучало просто: тянуть нельзя — сейчас или никогда. Но как?

Днём — нельзя, ученики и учителя.
Ночью — спалят предки.
Вечером — а как пробраться в здание?

План созрел гениальный:
Шаг 1: Купить бухла
2. Набухать сторожа
3. Дождаться его отключки
4. Залезть на крышу
5. Совершить акт

Сейчас, будучи взрослым, я бы сказал: «да не сработает».

Наверное, в этом и есть взрослая жизнь: чаще объяснять себе, почему не получится.

А в юности — наоборот. Ты чистый лист и всё возможно.

До сих пор помню запах той каморки: старый диван, сторож, всадивший литр водки, и его обволакивающее комнату амбре.

А потом голос в полумраке:
— Пацаны, смотрите, что могу.

Сторож раскинул руки, зажал зубами пластиковую рюмку и откинулся на спинку стула, чтобы продемонстрировать эквилибристику.

Мы, как ученики физико-математического лицея, знали: спорить с F=mg бессмысленно.

Его полёт длился секунду. Где-то на середине траектории он уже вырубился. Грохот. Тишина.

Мы бережно переложили тело на диван, сделали звук «Дальнобойщиков» по НТВ потише и отправились наверх.

После духоты сторожки — вдох на крыше.
Вот она — свобода.

Огни города разбегаются во все стороны, как на дешёвой гирлянде.
Мы стоим на крыше школы — три друга, три мушкетёра.

— Достать шпаги! — сказал один из друзей.

И тогда мы, трое детей гормонального апокалипсиса, трое юных архонтов ссанья, встали у самого края крыши, прицелившись в бесконечность.

Мы синхронно вытащили причиндалы — три подростковых, но уже амбициозных устройства для подачи жидкости.

Небо над нами распахнулось, как третий глаз у вегетарианцев.
И началось.

Три струи — три вектора бытия.

Три танцующих луча — водяной триединой сущности: идиотизм, свобода и братство.

Они колебались в воздухе, как линии вероятности.

Петляли, как сознание подростка, впервые всадившего в себя «Виноградный день» за гаражами.

Каждая капля — акт протеста против взрослой нормальности.
Каждая секунда — реквием по детству, которое всё ещё было в нас, но уже вытекало наружу.

Ветер подхватывал наш акт и превращал его в небольшое атмосферное явление регионального масштаба.

Если бы рядом был физик, он бы вывел уравнение струй под углом 42° при начальной скорости 1.7 м/с.
Если бы рядом был коуч, его бы это вдохновило на новый инфопродукт по успеху.

Но рядом были только мы.
И это был, без шуток, момент истины.

Возможно, весь смысл подростковой свободы (если хотите — сепарации) и заключается в том, чтобы хоть раз нассать оттуда, откуда тебя всю жизнь учат бояться упасть.

Два завтрака не съешь

Или съешь?

У рынка еды есть физический потолок: человек не может бесконечно есть больше.

Когда страна богатеет, еды на человека сначала становится больше. А потом рост упирается в довольно простую вещь — ещё один чизбургер в человека уже не помещается.

Сейчас на одного человека в сутки приходится примерно:

— в мире — 3000 ккал
— в Йемене — 1800
— в ДР Конго — 2000
— в России — 3530
— в США — почти 4000

Но это не мешает отдельным категориям еды расти на десятки процентов.

Протеин теперь есть в йогуртах, хлопьях, мороженом и печенье. Рядом выросли целые полки «без сахара».

Откуда берётся рост, если второй желудок у человека не появился, а население не растёт двузначными темпами?

Из чужих калорий.

Протеиновый батончик конкурирует не только с другим протеиновым батончиком. Он забирает перекус у шоколадки, творога, банана или бутерика с докторской.

Поэтому новая категория может быстро расти, понемногу откусывая сразу от десятка старых.

А дальше включается цена.

Условные 200 ккал шоколадки стоят 70 рублей. 200 ккал протеинового батончика — 170.

Человек не стал есть больше.

Просто те же 200 ккал переехали из одной категории в другую и подорожали больше чем вдвое.

Получается занятная вещь: огромный новый рынок еды можно построить, почти не добавив людям еды.

Второй завтрак для этого не нужен.

Достаточно дороже продать первый.

Почему напиток должен быть реально холодным

Вот что меня удивляет: у нас почему-то вообще не шарят за холодную воду и холодные напитки.

Даже в хороших кафе тебе запросто могут принести воду комнатной температуры. Или стакан с тремя льдинками, которые присутствуют там скорее юридически, чем физически.

Напиток должен быть холодным, льда нужен почти полный стакан. И уже сверху наливается жидкость. Тогда она реально быстро и нормально охлаждается.

Температура буквально меняет то, что мы чувствуем.

Холод немного глушит вкусовые рецепторы и запахи.
Поэтому слабее ощущаются минеральные, металлические, хлорные и другие посторонние привкусы. Плюс само ощущение холода во рту мозгу нравится — особенно когда хочется пить.

То есть парадоксально: холодная вода даёт нам меньше вкусовой информации — и именно поэтому часто кажется вкуснее.

Есть расхожая мысль: меньше говорить — больше делать.

И все вроде знают, что деятельные дураки часто оказываются успешнее умных людей, которые сначала хотят всё хорошо продумать. Я, например, всегда самый глупый человек в комнате, но точно не самый пассивный.

Мне кажется, ценность действия вообще не в действии как таковом.

Просто почти всё, что ты придумал, при столкновении с реальностью оказывается немного не тем. Иногда сильно не тем.

Поэтому идею надо как можно быстрее обо что-нибудь ударить.

А мозговой штурм устраивать уже после — обсуждать не «что бы нам сделать», а тот удар под дых, который только что прилетел от реальности.

Недавно узнал довольно забавную вещь: как делается витамин D3.

Его буквально делают из овечьей шерсти.

Шерсть моют, и из жира, который с неё смывают, получают ланолин — тот самый воск, который используют ещё чтобы смазывать соски.

Из ланолина выделяют холестерин. Потом его несколькими химическими реакциями превращают в вещество, очень похожее на то, которое есть у нас в коже.

А дальше самое интересное: его просто светят ультрафиолетом.

Под действием УФ происходит почти та же реакция, что происходит летом у нас в коже на солнце — образуется витамин D3.

Потом его очищают, кристаллизуют и уже из этого концентрата делают капли, таблетки и капсулы.

Причём это не какой-то экзотический старый способ. Так производится основная масса витамина D3 в мире.

Сколько можно написать за день

Я иногда могу несколько часов писать две страницы текста. А если весь день занимаюсь какой-нибудь концепцией или стратегией, то мой предел — обычно страницы три-четыре.

И каждый раз я думал: а как тогда писатели пишут свои толстенные книги? Наверное, если это твоя работа, ты садишься утром и выдаёшь страниц 30–50 в день.

Решил посмотреть. Если очень грубо переводить слова в мои обычные страницы Google Docs:

Хемингуэй — около 1 страницы в день.
Джек Лондон — около 2 страниц.
Стивен Кинг — около 4 страниц.
Набоков — в один из периодов примерно 1 страницу.
А Достоевский свой «Игрок» написал в безумном авральном режиме за 26 дней — и даже это получается примерно 3–4 страницы в день.

У молодого Чехова бывало по рассказу в день, но это были специально очень короткие журнальные тексты — редакция ограничивала их примерно 100–150 строками.

То есть никаких 30–50 страниц. Одна-четыре хорошие страницы за день — это вполне писательская производительность.

Толстенные книги, оказывается, появляются не потому, что люди умеют писать невероятно много за день. Они просто довольно долго пишут довольно мало.

Мне 33 (было в ноябре)

Я довольно долго был самым молодым человеком почти в любой комнате.

Тебе как будто всегда около двадцати, а коллегам и товарищам — 35, 40, 45. А потом проходит лет десять, и внезапно 33 уже тебе.

Поэтому меня немного веселит нынешняя одержимость вопросом: а что думают зумеры? Что они будут покупать, где работать, каким видят будущее.

Мне в двадцать был 2012 год.

Если бы тогда серьёзная консалтинговая компания пришла изучать через меня поколение будущего, я бы сообщил, что интернет окончательно переезжает в паблики «ВКонтакте», QR-коды никому не нужны, Gangnam Style — важный культурный сдвиг, а долгосрочное планирование вообще переоценено: в декабре конец света по календарю майя.

Раньше возраст считался источником мудрости: «он жизнь прожил». Теперь молодость стала источником знания о будущем: «они чувствуют, куда всё идёт».

Хотя год рождения довольно мало говорит о том, понимает ли человек хоть что-нибудь.

Но и обратная мысль — «ну что он может понимать в двадцать» — работает примерно так же плохо.

Ландау в 19 уже придумал матрицу плотности. Софья Ковалевская в 24 получила докторскую по математике. Лобачевскому было 33, когда он полез переделывать геометрию, которой человечество пользовалось пару тысяч лет.

Ландау в 20 и я в 20, но это вообще не одна и та же «молодость».

Он уже находился на переднем крае мировой физики. Я — где-то между чекинами в Foursquare и квадратными фотографиями еды с фильтром Valencia.

Поэтому «зумер», «миллениал», «человек за сорок» сами по себе объясняют очень мало.

Но поколение всё-таки важно — только не как абстрактный коллективный характер, а как исторические условия.

Одни выросли со стоимостью квартиры в 3 месячных зарплаты (или даже бесплатной) , другие — с квартирой за двадцать годовых доходов. Одни впервые увидели интернет взрослыми, другие не помнят мира без него. Одни застали появление смартфона, другим теперь предстоит взрослеть рядом с ИИ.

Поэтому гораздо интереснее не то, что «думают зумеры», а почему им вообще есть смысл думать иначе.

Взгляды тут скорее следствие, чем причина.

Сначала меняются цены на жильё, устройство работы, технологии — а уже потом появляются новые представления о карьере, семье, деньгах и жизни.

Молодые не чувствуют будущее каким-то особым органом. Они просто первыми вынуждены в нём жить.

Недавно решил порисёчить, почему одни продукты люди обожают, а от других их буквально воротит.

В детстве я как-то объелся чипсов Лейз и потом жестко с них блювал. С тех пор бренд для меня практически уничтожен.

Оказалось, «вкус» — вообще не вкус.

Язык различает сладкое, солёное, кислое, горькое и умами. Всё остальное мозг дорисовывает из запаха, текстуры и температуры.

Причём датчики у всех немного разные. Одна и та же горечь для одного — еле заметная, для другого — «кто вообще это ест». С запахами то же самое.

Но самое интересное — зачем всё это появилось.

Вкус — древний пищевой фейс-контроль.

Сладкое обещало калории, умами — белок, соль — нужные минералы. Горечь часто предупреждала: возможно, лучше выплюнуть.

И настроен этот фейс-контроль у видов по-разному.

Кошки, например, почти не чувствуют сладкое: на мясном рационе этот датчик оказался не особо нужен и за миллионы лет сломался.

Дельфины пошли ещё дальше — потеряли вкусовые рецепторы. Когда рыбу заглатываешь целиком, сомелье во рту безработный.

А у человека поверх рецепторов работает ещё и память.

Есть пищевое отвращение: иногда достаточно один раз съесть что-то, а потом сильно блевануть — и мозг отправляет продукт в пожизненный стоп-лист.

Разбираться, действительно ли виновата еда, он не любит. С точки зрения эволюции логично: лучше зря вычеркнуть один плод, чем дважды проверить ядовитый.

Возможно, именно так Лейз однажды потерял меня как клиента.

А что у вас в пищевом стоп-листе?

Есть знаменитая цитата Сократа о том, что дети любят роскошь, не уважают старших и тиранят учителей.

Сократ этого не говорил. Фраза появилась лишь в начале XX века как пересказ разных античных текстов. Но подлинных жалоб на молодёжь сохранилось достаточно.

Почти 2700 лет назад Гесиод писал, что дети больше не понимают отцов, грубят стареющим родителям и не возвращают им долг за воспитание. Мир, разумеется, окончательно катился в пропасть.

Аристотель описывал молодых как самоуверенных, вспыльчивых, доверчивых и склонных во всём переходить меру. Зато старики, по его мнению, подозрительны, мелочны и вечно ожидают худшего.

Римлянин Гораций сформулировал ещё точнее: старик — это человек, который хвалит времена своей молодости и порицает тех, кто моложе. Этой фразе больше двух тысяч лет.

Сегодня миллениалы, которых совсем недавно называли ленивыми, инфантильными и зависимыми от телефонов, рассказывают, что зумеры слишком чувствительные, ничего не умеют, не хотят работать и зависимы от телефонов. Жертва стала обвинителем быстрее, чем успела это заметить.

Люди особенно охотно замечают у молодёжи упадок тех качеств, которыми гордятся сами, потому что сравнивают реальных молодых не с собой в том же возрасте, а с отредактированным воспоминанием о себе.

Видимо, «раньше было лучше» означает не то, что мир ухудшился.

Просто раньше мы были молодыми, наши привычки казались нормальными, а чужие ещё не успели начать раздражать.

Через двадцать лет зумеры будут ворчать, что в их время люди хотя бы сами снимали свои тиктоки, а современная молодежь генерит их с помощью ИИ.

Я люблю историю ещё со школы.

И, как любой уважающий себя мужчина, конечно же, регулярно думаю о Римской империи.

Она действительно умопомрачительна. Две тысячи лет назад Рим был городом почти на миллион человек. А купол Пантеона до сих пор остаётся крупнейшим в мире куполом из неармированного бетона. Империя от Британии до Сирии — без интернета, телефонов и Excel.

Но на втором месте среди вещей, которые поражают меня в истории — кровавый понос.

За всю историю человечества эта болезнь унесла десятки миллионов жизней.

Те же римляне шли завоёвывать мир, а их настоящим противником постоянно становился понос.

Историки медицины оценивают, что кишечные инфекции могли давать до 20–50% всех потерь в армиях до появления санитарии и нормальной гигиены.

В целом в доиндустриальную эпоху диарейные заболевания были одной из ведущих причин смерти и могли составлять заметную долю — порядка 10–15% всех смертей в популяции.

Так продолжалось до ПМВ. Уже с пулемётами, авиацией и химическим оружием, люди продолжали умирать от поноса.

Вот это меня и поражает.

Несколько тысяч лет человек строил империи, изобретал артиллерию и прокладывал железные дороги — но продолжал массово умирать, потому что вода смешивалась с фекалиями.

Туалеты отделили от источников воды, появились канализация с хлоркой, обеззараживание, мытьё рук, а затем и антибиотики. Дизентерия не исчезла совсем. Но как один из главных массовых убийц армий и в целом людских масс она наконец закончилась. Победа.

Легко быть умным задним числом

Когда решение уже провалилось, его недостатки кажутся очевидными. Мы видим итог, но забываем, что в момент принятия решения никто его не знал. Поэтому прошлое часто выглядит как история глупых людей, хотя обычно это история разумных людей с неполной информацией.

Недавно вспомнил камеры хранения у входа в супермаркеты.

Я сам зачем-то складывал туда сумку, закрывал на ключ и шёл в зал. Хотя покупатель не был обязан это делать.

Сейчас причины их исчезновения выглядят очевидно. Ячейки занимали дорогую площадь, замки постоянно ломались, за пропавшие вещи мог отвечать магазин, а большинство покупателей ими почти не пользовалось. Для борьбы с кражами появились камеры, рамки и другие способы, не требующие забирать у людей сумки.

Кажется: ну как можно было вообще поставить эти ящики с дебильными номерками на ключах?

Но ставили их тоже неглупые люди. В какой-то момент это выглядело логичным решением: снизить кражи и приучить покупателей оставлять вещи на входе. Просто позже выяснилось, что решение создаёт больше проблем, чем решает.

Задним числом почти всё очевидно. Кроме того, что именно окажется очевидным потом.

Главный миф про ИИ

Самый распространённый миф об ИИ: он заменит человека.

Обычно ИИ представляют как электронного сотрудника — такого же, как мы, только быстрее, умнее и без обеденного перерыва.

На деле языковая модель устроена совсем иначе.

Она обучается на огромном количестве текстов и находит в них закономерности: какой фрагмент должен следовать дальше, какой ответ похож на правильный, какое действие обычно совершают в такой ситуации.

После дополнительного обучения модель лучше понимает инструкции, пишет код, анализирует документы и решает задачи. Но она не формулирует цель сама, не знает всей ситуации и не отвечает за последствия своих решений.

А работа почти никогда не сводится к одной задаче с понятным ответом. Сначала нужно разобраться, чего вообще хотят. Потом собрать недостающие данные, выбрать способ решения, договориться с людьми, проверить результат и изменить план, когда всё пошло не так.

ИИ может отлично выполнить один шаг и ошибиться на следующем. Причём эта ошибка меняет контекст для всей дальнейшей работы.

Допустим, каждый отдельный шаг модель выполняет правильно в 99 случаях из 100. Кажется, почти идеально. Но цепочку из 100 шагов она пройдёт без единой ошибки только примерно в 37 случаях.

Поэтому модели уже очень сильны в коротких задачах, где результат легко проверить. Но длинный проект — это не сто отдельных ответов. Это сто связанных решений, и ошибка в одном из них влияет на остальные.

ИИ действительно будет забирать отдельные операции. Там, где работа формализована, а ошибку легко заметить и исправить, людей потребуется меньше. Но профессия обычно состоит не только из таких операций.

И особенно показательно, что происходит внутри самой OpenAI.

В марте 2026 года в чате гпт работало около 4500 человек. К концу года компания планирует увеличить штат до 8 000 — то есть нанять ещё примерно 3 500 сотрудников.

Компания, которая сама создаёт передовые модели и видит их возможности изнутри, не собирается обходиться без людей. Наоборот, ей нужно почти вдвое больше.