Борис Вайль: жизнь в тени тоталитаризма
В истории советской литературы XX века немало имён, несправедливо забытых или оставшихся в тени официальной культуры. Одним из таких писателей, чьи жизнь и творчество оказались тесно связаны с диссидентским движением, был Борис Борисович Вайль (1939—2010).
Биография писателя достаточно интересна: он — ребенок отца, репрессированного по печально известной 58-й статье, но в то же время в детстве маленький Борис Вайль позиционировал себя как искреннего пионера и комсомола. Отец же, вернувшийся с Колымы, на такие идеологические выпады сына не мог ничего сказать в ответ, т.к. боялся последствий проявлений антисталинской позиции даже в кругу семьи.
Однако спустя время, в школьной среде, начинают формироваться оппозиционные взгляды будущего диссидента. После окончания школы Вайль поступил в Ленинградский библиотечный институт и в студенческие годы активно участвовал в литературном процессе, издавал самиздатский журнал «Ересь», вышедший лишь в двух номерах (1956), и был задействован в подпольной антисоветской организации, за что в 18 лет (1957) был осужден и приговорен к 6 годам лишения свободы, а впоследствии еще на 2. Выйдя из лагеря в 1965 году, Вайль не пробыл долго на свободе и уже через 5 лет снова был сослан за хранение самиздата. На этот судебный процесс приехали А. Сахаров, Е. Боннэр, А. Твердохлебова — именно тогда сплотилось ядро столичных правозащитников.
Спустя два года, как он вышел на свободу в 1975 году, эмигрировал в Копенгаген.
Статьи и рецензии Вайля печатались в журналах «Континент», «Форум», «Страна и мир», в парижской «Русской мысли». Широко публиковался в скандинавской и в российской печати.
Наиболее известное его произведение — биографическая книга «Особо опасный», которую впервые опубликовали лишь в 1990-е гг. В ней он рассказывает о своей жизни, в том числе про лагерный опыт.
Лично мне представляются интересными запечатленные мысли и опыт другого человека, особенно в такую неоднозначную эпоху. В своих текстах Вайль не только делится личными переживаниями, но и анализирует советскую систему. Писатель фиксирует и перелом в его идеологическом сознании.
Однажды он «взял быка за рога».
«Борис, — сказал он, — признаешь ли ты, что наше государство — фашистское? Что здесь нет свободы слова, свободы печати?»
Я, конечно, горячо вступился за государство, за партию, за Сталина. Я говорил о том, что здесь все — наше, все принадлежит народу.
«За одно слово человека могут посадить в тюрьму, гнул он свое. — Какая уж тут свобода? Какая демократия?
Кто хозяева страны?»
В ответ я говорил ему, что мы строим коммунизм. А враги нам мешают. Поэтому нужно от них защищаться. А при всемирном коммунизме не будет тюрем, как не будет и денег. А пока...
Словом, моя апология режима сводилась к стандартному набору аргументов, которым и сейчас пользуется советская пропаганда (обманывая не только детей, но и вполне взрослых людей на Западе).
И показывает настоящую комичную действительность, в которой приходится сочетаться парадоксальным вещам.
В семье одного заключенного, который остался там, в
Мордовии, его сестра и мать приняли меня радушно. Я сидел с ними за столом и рассказывал о лагере, об их брате и сыне, но, слушая меня, они, тем не менее, не выключали телевизора. Там был футбол. Расспрашивая меня, они не забывали бросать взгляды на футбольное поле, комментировали голы и вообще куда больше меня разбирались в футболе.
Им важно было знать, что Иван — жив и здоров, а лагерная жизнь со всеми ее перипетиями интересовала их гораздо меньше, чем перипетии спортивных сражений.