В то время, как мамина суета вызывала у меня просто любящую улыбку, ругань ее делала со мной что-то. Как быстро мы оказываемся в старом, ведь память наша держит в себе больше, чем мы можем контролировать. Но вот что было интересно: она вела себя одинаково по отношению ко мне и к моему сыну. Но ему её ругань не делала ничего. Он просто улыбался и продолжал. А на меня она влияла. Влияла по-разному, но из-за потребности не сваливаться в детскость, этот тип общения требовал от меня внутренней работы, и я уставала. Я замечала, как старые механизмы запускаются. Я чувствовала себя беспомощной, мне хотелось из любви к ней — помогать. И мне хотелось все бросить и уйти, как в детстве слиться с участка, взять велосипед и уехать „кататься“. Вот почему, вероятно, я не на велосипеде люблю кататься — он у меня стоит сейчас в подвале, катайся - не хочу. А потому что велосипед был возможностью продохнуть. И, когда я замечала сейчас за эти дни мои старые порывы, я ощущала, что могу выдохнуть. Она не изменилась — отчего бы? Она стала мягче, однозначно, но новый язык она не смогла для себя найти. И я люблю ее. И я — взрослая. И тогда я замечала, что сделал для меня Процесс Хоффмана тогда, много лет назад и продолжает делать по сей день. Я могу заметить, я чувствую старое, но я могу снова выйти. Посмотреть на нее и сказать ей: „Я тебя очень люблю!“ Это все. Она успокаивалась и уходила снова. Болело у меня внутри, очевидно, меньше, чем раньше. А у сына не болело вовсе — у него не было с ней своей истории.

Мы с ним потом про это говорили. Я ему все это так и рассказала. И сказала, что мне еще раз становится очевидно, почему я не научила его русскому языку. А он ответил мне: да, у него нет истории с ней, и мы не знаем, как это было бы для него, если бы история была. Но русского он не знает и он прощает меня. А с бабушкой напрямую он общаться не может, только через меня как через переводчика. И да, я своим переводом смягчаю моменты, но на него у нее нет власти в ее ругани. У него есть хорошая тактика: он просто улыбается, любяще, и продолжает делать. Как же по-разному строятся наши отношения — между нами и нашими родителями — и между нашими детьми и нашими родителями…

Было еще много всего. Ее раздражение, будто поиск конфликта прежде чем мы уехали — ей было просто грустно очень, что мы снова уезжаем, и она не справлялась. Ее любовь и переживания, как нам будет на даче у нее, и поэтому настоятельные требования, чтобы я при дневном свете поднялась наверх, посмотрела бы, как там все для нашей ночевки. Ее гордость показать нам, как она научилась водить машину… „Мамочка — молодец?“, — спрашивала она нас.

Да, мамочка молодец. Я люблю мамочку. Пусть она живет. И я буду рассматривать ее вышивку гладью и просить сшить мне такой вот мешочек, слушать долгие рассказы про выставки гортензий в биологическом музее, убирать крапиву на даче и даже ходить в туалет, когда ей кажется, что пора. Это все не делает меня снова ребенком. Мы не знаем, сколько ей осталось. А в мои 47 лет я давно не ребенок, но ее ребенком я останусь навсегда. Пусть живет еще долго. Только бы химиотерапия её сработала.