Заметки на полях. Мама и дача

Я лет пять не была на даче у мамы. Так получалось - не получалось, все дела-дела. И вот она заболела. И вот она прошла через 16 химий и начала бегать по саду и ругаться, значит, — идет на поправку. Мы приехали с сыном на дачу. Он не был в России с 7-ми лет (сейчас мальчику 22 года), а тут аж два раза за год. Эта поездка с ним на дачу меня сильно встряхнула, впечатлила, заставила о многом задуматься.

Делюсь наблюдениями — моими любимыми „заметками на полях“.

Мама попросила нас снять старый сухой виноград со стены дома. Каждые пару минут она приходила „проверять“ и давать ценные советы.

Советы были действительно ценными, потому что это — ее дом и ее виноград. И ее инструменты, и ее навыки, как она бы это делала, будь у нее силы. И, надо отдать ей должное, она не все время стояла рядом с нами и оставила нас работать, в чем я ощущала ее действительную внутреннюю работу над собой и борьбу с потребностью в контроле. Пока мы снимали виноград снаружи дома, она мариновала огурцы внутри дома, для нас же. Когда она подходила, она не просто давала советы, она ругалась. В самом прямом смысле слова. Она при этом, наверняка, воспринимала это иначе, но я как-то сильно отвыкла от такого образа общения со мной. „Господи! Ну что вы, нормально что-ли делать не можете?! Во дают! Вот же, — зачем ты?! Вот же есть другой секатор! Ну Даш! Ну что, как не местная! Осторожно, вы мне всю стену снесете! Куда ты полезла?! Так! Осторожно!!!“ И все эти слова не передают тона. Лицо, искаженное то ли солнцем, то ли недовольством, тревогой, опасностью, необходимостью, беспомощностью, раздражением, гневом — это все МОИ интерпретации. Она, наверняка, всего этого не имела ввиду. Создавалось ощущение, будто она как поймана в своем стиле общения, и нет у нее другого языка, она бы и хотела бы, но не получается.
Это откидывало меня, спустя какую продолжительность, в мое детство…

Потом я села в кресло на газоне. Спина и руки гудели. Она подошла, села рядом. Хотелось уюта и тепла. Тепло было, формы для него не было. И, спустя уже короткое время, ее внутренняя суета дали о себе знать: „чего сидеть-то, столько дел!“ О, как я помню это. В детстве единственным спасением было — слиться. На дерево. Или в лес к моим розовым незабудкам, писать дневник. Или за дом, там лежали дрова, на них можно было какое-то время посидеть и почитать книгу, пока я не была найдена и призвана к новым неотложным работам. Сегодня мне знакома до сих пор эта внутренняя суета: „чего сидеть-то, ведь столько дел!“ Мне не знакома скука, мне знаком запрет на безделье. И мой бунт против этого запрета: я буду делать то, что хочу, тогда, так и в такой скорости, как захочу! Я научилась свободе, но на это потребовалось много лет. И иногда, если не проследить, старое беспокойство вырывается переутомлением, просто потому что я могу даже не замечать, сколько всего я проделываю за единицу времени.