В нашей смертности есть освобождающая сила

Я часто думаю о том, что воспринимаю жизнь как насилие. Нет, даже не социальную её сторону, а именно сам жизненный процесс в его более-менее биологическом смысле. Я ощущаю его как какое-то глобальное надругательство. Естественно, я не думаю об этом ежеминутно и ежечасно, но где-то в глубине это есть, и оно никуда не исчезает, оно может отодвинуться, но не может прекратить существовать. Размножение – это насилие и над тем, кто рождается, и над тем, кто рождает.
Я воспринимаю ход времени как насилие. Смену поколений. Изменения в организме ("взросление", старение), неспособность помнить ход событий в полном понимании, без искажений и фрагментарности. На экзистенциальном уровне есть протест против жизни.

Я вспоминаю, как меня собирали в школу в третьем классе. Дедушка готовил завтрак (у меня в голове почему-то отложились антрекоты с картошкой фри). Бабушка заваривала чай с лимоном и ягодами и переливала его в пластиковую бутылочку мне с собой. А мама одевалась, помогала одеться мне и говорила неизменное "нахлобучивай портфельчик" (именно это слово). Я помню это в деталях, и испытываю сильнейший когнитивный диссонанс оттого, что это было и сейчас этого нет. Поймите правильно. Не потому, что тогда мне было хорошо, а сейчас плохо (ради Бога, сейчас мне как угодно, но не плохо, жизнь сложилась максимально комфортным образом). Не потому, что тогда они были живы, а сейчас их нет в живых и я не могу, например, с ними поговорить. То же чувство было и при жизни бабушки, в самые последние её годы – я помню это очень хорошо, и этот когнитивный диссонанс приносил мне какие-то нечеловеческие страдания, о которых сейчас даже вспомнить страшно. Иногда они уходили в бессонные ночи, иногда в селфхарм, но чаще всего в масштабные депрессии.

Когда я близко столкнулась со смертью, пришло окончательное осознание, что смерть – это союзник.
Было парадоксальное ощущение логичности происходящего, что всё встало на свои места. И радость осознания (да, как ни парадоксально), что если умерли мои близкие – значит, я тоже когда-нибудь обязательно умру. Буду вот так же лежать в могиле под вязом, абсолютно недосягаемая для хода времени (зануды поспорят, мол, труп будет расщепляться на химические элементы, но это другое). Пришло ощущение, что смерть – не вымысел, не моё предположение, не смутное обещание "светлого будущего", а нечто гарантированное. Я не знаю, встретимся ли мы за гробом, но штука в том, что даже это перестанет иметь значение. У меня не будет сознания, не будет психики, не будет физики, не будет айсберга.
Он растает.