Я живу в микрорайоне, застроенном 27-этажками. В феврале, незадолго до политической катастрофы, в нашем квартале произошли два самоубийства подряд. Первое случилось ближе к метро, второе, три дня спустя, – через два дома от меня, и, очевидно, в тот час, когда я была дома; почему-то я ничего не заметила – видимо, падение человека даже с очень большой высоты не производит того шума, который заставил бы обратить на себя внимание. Я не знаю. Хотела сказать: когда узнаю, будет уже поздно, – но нет, именно этот способ представляется мне настолько ужасным, чтобы всё же никогда к нему не прибегнуть.

Я узнала об этом из местных пабликов; к чести комментаторов (вот этого я правда не ожидала), не было ни одного белого пальто – комменты делились на "какой ужас" и "не от хорошей жизни, поверьте".

Сейчас я окончательно осознала, что разговор о жизни возможен только тогда, когда возможен разговор о смерти – прямой, откровенный, без ужимок и прыжков. Начиная, в том числе, с того, чтобы громко, чëтко и внятно, а самое главное – спокойно, – произнести слово "суицид". И дальше обсуждать эту проблему с безусловным уважением к выбору того, кто его совершил. Это экстремальное решение, и тем не менее это не повод относиться к нему как к чудачеству (понимаю, как дико звучит эта формулировка, но иначе не скажешь).

Парадоксальным образом, понимание смерти как некоего сокровенного таинства возможно только в случае честного и открытого признания её проявлений. И наоборот, ханжески скрывая эти проявления, утаивая их, словно собственный порок, мы опошляем смерть.