Вчера поздно вечером я наконец вернулась из родного города – целью поездки было посещение нотариуса; вопреки моим опасениям, всё удалось, утерянные документы оказались восстановимыми, и дело открыли, теперь можно выдохнуть.

Поездка была не особенно радостной, но не настолько, как можно было бы подумать. Флешбэков из разряда, что вот сейчас откроется дверь и меня позовут ужинать, не было. Было ощущение, что смерть случилась когда-то давно, что с неё прошёл какой-то большой отрезок времени, в результате чего многие вещи потеряли актуальность. На самом деле, частично это ощущение было уже тогда, между двумя смертями, и оно касалось не столько момента смерти с её атрибутикой (которую, наоборот, я и сейчас воспринимаю как нечто настоящее, в грамматически-глагольном смысле), сколько той, прежней жизни – невосстановимой, не оставившей свидетелей и оттого по сути вымышленной, бесследно скрывшейся в волнах, как Атлантида.

Я очень хотела пойти на кладбище, но в конечном счёте это не удалось. Меня всё время тянуло в ту часть города (больница, кладбище, стадион с бассейном, куда мама часто ходила в последние месяцы, и парк, где мы проводили много времени с моего раннего детства, буквально перетекают один в другой) – во сне мама была жива, и она была там, она должна была вернуться, она писала, чтобы мы вместе с Бэлей – во сне уже воскресшей – выходили в ту сторону её встречать. Я просыпалась с сюрреалистическим ощущением полной реальности увиденного.

Сейчас я могу только порадоваться, что они не дожили до нынешних событий. Что виной их смерти стал безличный вирус, а не живой человек; что они обе скончались без сознания, на руках у медиков, которые сделали всё возможное, или по крайней мере хоть что-то, чтобы умирающие не испытывали мук; наконец, что они были похоронены на нашем кладбище в семейных могилах, как того и хотели. Велика вероятность, что у меня, как и у остальных выживших в пандемию, уже не будет такой привилегии. Но, по крайней мере, мои несчастья уже никогда не станут их несчастьями.

И это ощущение, ясное и чёткое, тоже было уже тогда, потому что оно больше, чем любые видимые поводы к нему. Гораздо больше.