Почти треть лета ещё впереди. Это много.

Первую треть я провела в огне, а вторую – в состоянии, когда ты уже вне огня, но от этого не легче. Затасканное слово "выгорание" обозначает совершенно жуткую вещь – когда то, что было тобой, превращается в огромный ожог, и всё остальное теряет значение. Я думала, последний аврал (и не только он) сойдёт мне с рук – "думала" просто по принципу "смерть это то, что бывает с другими". Когда стало ясно, что это не так, было уже поздно.

В Питер я вернулась в откровенно жалком состоянии – я боялась выйти из дома, попытки общения скатывались в автопилот, я просыпалась в пять утра и не могла ни спать, ни бодрствовать, ни даже тупить в телефон: картинки превращались в пятна, тексты распадались на буквы, нажимать на экран было неимоверно утомительно. Вокруг меня был метровый слой вакуума, и где-то раз в два часа меня скручивала дикая боль. Помогла случайность: я съела какое-то немытое яблоко (немудрено) и схватила ротавирус. После суток с высокой температурой возник обманчивый прилив сил, и я помчалась на вокзал.

Конечно, за минувший месяц я не "пришла в себя" в том бодром смысле, какой обычно подразумевают – об этом не могло быть и речи, так же как пребывание на природе не превратилось в стереотипный "отличный отдых". Но сейчас, по крайней мере, мир стал менее нереальным, и я могу читать, готовить пищу, заниматься музыкой, совершать прогулки, и в целом – в среднем – состояние очень приемлемое. Не по себе только от мысли, что было бы, если бы дачи не было. Но, в конце концов, она есть. Когда-то бабушка получила этот участок от завода в награду за честный труд; она искренне любила свою работу – так же, как я свою, – но её любовь не была безответной: она справлялась, и воспринимала этот факт – такое трудно сформулировать – как великое чудо и как должное одновременно. Я поняла, каково это, и на секунду увидела свой несбывшийся профессионализм её глазами – когда не справилась.