В истории американской и канадской евгеники есть одно очень необычное обстоятельство. Исследуя эту тему, Роберт Уилсон обнаруживает, что биологии и генетике в евгеническом движении были отведены неожиданно ограниченные роли, тогда как на практике важную роль в реализации евгенических идей сыграли психология и психиатрия. Здесь стоит на всякий случай уточнить, что есть евгеника как набор идей и как соответствующее социальное движение, продвигавшее принятие законов и мер, направленных на увеличение желательных или уменьшение нежелательных характеристик среди будущих поколений граждан.

Так, а при чём здесь психология? Одна из ключевых идей евгеники – представление о том, что у людей существуют позитивные и негативные наследуемые характеристики. Как указывает Уилсон, когда доходило дело до законов о стерилизации (в США и Канаде), то в качестве негативных характеристик в 70% случаев упоминались признаки, касающиеся когнитивных способностей или психического здоровья. Он же указывает, что чаще всего фигурировали следующие характеристики: слабоумие, безумие, эпилепсия, склонность к криминалу, имбецильность, идиотизм, сексуальная развращённость, ментальная дефектность и моральная порочность.

В евгенических программах у пси-специалистов был понятный пул задач: определять, что является психиатрической нормой, разрабатывать методы измерения ментальной неполноценности и в конце концов тестировать людей на наличие вышеописанных признаков. Уилсон приводит в пример знаменитый тест Альфреда Бине. Обычно рассказывают, что тест был направлен на выявление детей с необходимостью дополнительной поддержки в обучении. Интерпретация результатов теста осуществлялась с помощью таких психиатрических категорий того времени, как «идиот» (человек, чей ментальный возраст по итогам тестирования составляет 2 года) и «имбецил» (ментальный возраст от 3 до 7). Переведя тест на английский, Генри Годдард дополнил классификацию третьим термином, отдельно выделив «болванов» (moron; ментальный возраст от 8 до 12). Чуть позже этот же тест адаптировали для набора новобранцев в армию во время Первой Мировой, а с 1920-х такие тесты широко использовались для выявления у детей состояний, наличие которых делало людей претендентами на стерилизацию.

Наверное, это даже своего рода победа (или историческое везение) психологии и психиатрии как социальных институтов, что в популярной культуре образом евгеники стало только измерение черепов, а не ещё и прохождение психологических тестов.

Но, возможно, всё это стояло на строгом генетическом и биологическом фундаменте? Уилсон показывает, что евгенические практики стерилизации и ограничения иммиграции практически игнорировали различие между доминантными (чтобы признак проявился, достаточно унаследовать аллель от одного родителя) и рецессивными (нужно наследование от двух родителей) признаками. То есть, чтобы такие практики сработали, они должны были бы применяться и к носителям непроявленного рецессивного признака. Вместо погружения в нюансы генетики сторонники евгенического движения в реализации своих идей просто исходили из того, что признаки, которые они хотят отобрать, определяются одним геном и являются доминантными. Большинство признаков, на основании которых предполагалось стерилизовать людей, не только не сводились к одному гену, а, по Уилсону, практически никогда и не определялись исключительно генетическими факторами.

В итоге получается следующая картина: идеология, которая как бы опирается на авторитет биологической науки, забивает на эту науку, но использует достижения психологической науки, чтобы реализовывать свои идеи на практике. Иначе говоря, политизация науки – это зачастую одновременно и инструментализация, и вытеснение научного компонента в угоду политическому.