Философия претендует на глобальную значимость, но с необходимостью имеет локальную реализацию. Это один из самых простых способов обозначить проблемную точку соединения между глобальной и локальной сторонами философии. В сухом остатке речь идет об отношении между тем, что производится и где.

Иногда это отношение предельно банально, как в случае с потребительскими товарами — если нечто является качественным, то неважно, где оно сделано. Вместе с тем, качество вещи зачастую непрозрачно для потребителя, поэтому «где» может использоваться когда затруднительно или невыгодно говорить о том, что она такое. Таким образом: (1) либо речь о том, где нечто производится или реализуется, является лишней; (2) либо только говоря о том, где возникло нечто, мы можем сказать что-то значимое о нем.

В случае с философией отношение кажется более запутанным: её «что» противопоставлено её «где» из-за универсального характера философских идей. Можно иронизировать над академическими клише, вроде актуальности философского исследования, но проблема часто не в неактуальности исследования, а в том, кому исследователь должен объяснять актуальность работы, а точнее, где именно ему необходимо это делать.

В философии влияние места имеет строго внешний характер. Если допустить обратное, то содержание перестает быть в полном смысле философским. Представьте: у Платона утверждается, что знание ценнее истинного мнения только в Греции, но за ее пределами это не так, и там не является ошибкой обратное. Такая оговорка не просто сделала бы позицию Платона бессмысленной для не греков, но и сделала бы её философски бессмысленной в принципе. Вместо философской позиции перед нами бы оказалось свидетельство о воззрениях древних, имеющее социологическую или культурологическую ценность.

Философия не нуждается в конкретном месте. В нем нуждается философ. Но природа его занятия противится месту. Философско-бюрократический конфликт — это конфликт философа и места, представленного его агентами. Частично и сам философ оказывается бюрократом когда получает гранты, пишет отчеты и т.д. Если философ преуспевает в этой борьбе, то место становится подобным не месту работы, но коворкингу (не месту, которое собирает, а месту, где собираются). Иначе говоря, у философа нет шансов победить место, но он может его обжить.

Каждое место, где производится философия характеризуется тем, что я бы назвал сетями предвзятости. Может показаться, что философские места не нуждаются в специальной характеристике, так как их можно описать по аналогии с производством научного знания. Мне такие аналогии видятся слабо применимыми из-за специфики философского знания.

Куновская парадигма предполагает слишком высокую степень согласия и общности исследователей, чтобы напрямую применять ее к философии. Исследовательскую программу Лакатоса приспособить проще, но нередко оказывается проблематичным поиск устойчивых позитивных эвристик, как и того, что можно было бы назвать кольцом вспомогательных гипотез. Интеллектуальные сети Коллинза, как кажется, могут быть концепцией, успешно описывающей институциональную сторону философского места. Но из этого не следует какого-либо влияния связей и преемственности на содержание философских текстов. Тем не менее, я опираюсь на некоторые интуиции двух последних концепций.

Что же такое сети предвзятости? В философском месте могут быть направления и мыслители, изучение которых считается наиболее серьезным и достойным делом или наоборот. На мой взгляд, всегда выражен хотя бы один элемент — имеют место либо заметные антипатии, либо симпатии местных к определенной мысли. Такая предвзятость оказывается сетевой в том смысле, что она курсирует среди местных как информация об особенностях места. Её легко отличить от личной предвзятости, которая часто бывает параллельна сетям предвзятости, но иногда наоборот — является их прямым продолжением.

Сети предвзятости. 1/2.