Эллиниcтика

Словосочетание «религиозное поклонение» в случае, когда мы говорим о греках, перестаёт иметь какой-либо буквальный смысл, сохраняя лишь иносказательный — ведь греки никогда и ни перед кем не преклоняли колени (γονυπετής, лат. genuflexio), и даже боги не являлись исключением.

(Столь же, к слову, мало подходит понятие «богослужения», ибо отнюдь не служили древние богам, но заключали с ними взаимовыгодную сделку.)

Эллины были народом невероятно гордым и свободолюбивым, глубоко презиравшим любое раболепие. За свою свободу они сражались до последнего, готовы были ради неё на всё, даже, как описывает Геродот, всем составом сняться с родных мест и уплыть в поисках лучшей доли: так после покорения Ионии персами советовал землякам поступить Биант, а Фемистокл угрожал тем же союзникам в случае, если те не согласятся прийти афинянам на помощь.

Религия древних соответствовала этим установкам, отражая столь далеко зашедшую приверженность свободе. Выражалось это и в ритуалистике: греки, когда почитали своих богов, как правило, стояли прямо с поднятыми над головой руками, слегка наклонёнными ладонями, смотрящими вверх и прямо (χεῖρας ἀνατείνειν). Они не то, что не становились на колени — но даже не склоняли и головы, не знали и не уважали поклона, как сообщает проф.-класс. К. Кларк. Плутарх полагал поклон низким суеверием, Аристотель относил его к способам высказывания почтения, присущим варварам.

Более того, древним казалось, что все прочие народы тоже справляют ритуалы аналогичным образом; так, Псевдо-Аристотель в трактате «О космосе» без задней мысли пишет, что «все мы, молясь, простираем руки к небу».

Трудно было грекам понять азиатских варваров, которые готовы лежать в прострации даже не перед богами, а и просто земными владыками, эта мысль оказалась недоступной для древних; с другой стороны, поклонение богам эллины ещё понять могли — и потому-то они, глядя на то, как преклоняются персы перед своим царём, и вообразили, что того обожествляют, считают богом на земле — сами персы ничего подобного, конечно, не думали (до абсурда апофеоза эта ошибка греков доведена в кинофильме «300», где и сам Ксеркс полагает себя богом-царём).

С другой стороны, речь идёт исключительно о греческих свободных мужчинах — женщины и рабы как раз-таки преспокойно склоняли колени, молясь богам; для этих социальных классов такое было естественно, — но позорно для гражданина. «Преклонение прежде всего было символом подчинения», пишет Кларк, «допустимым для женщин, непозволительным в большинстве случаев для мужчин».

Сам акт молитвы унизителен: негоже гражданину выпрашивать что-либо, он всё должен брать сам, ибо гражданин и воин — понятия тождественные. Потому оные нечасто молились, предоставляя это другим слоям населения, — и напротив, женщины, дети, рабы и иностранцы делали это постоянно.

«Мы не преклоняем коленей», 1/3 ➡️

Запас

Запас

Запас

Запас

Запас

Работа же была не обязанностью, но наказанием для греков, которое они пытались спихнуть на тех же приезжих или же рабов. Г-н Велецкий, очевидно, из тех, кто отравлен чисто пролетарским, точнее, протестантским представлением о труде как о чём-то достойном. Однако греки, как пишет Ницше, «не нуждаются в подобных понятийных галлюцинациях, они высказываются с пугающей откровенностью, что труд есть позор»; впрочем, об этом сказано уже достаточно, в том числе и moi.

Далее Максим воображает, будто у древних не было «индивидуальных свобод (в нашем понимании)», поскольку «свобода воспринималась как свобода коллектива, как суверенитет группы». Опять ерунда XIX в.? Именно: как раз тогда Б. Констан, сообщает д.ф.н. А.И. Зайцев, «писал об отсутствии в Древней Греции и Риме личных свобод». Верно отмечал Галковский: везде в таких случаях вы «увидите искажённую злобой гримасу низколобого невротика XIX в. Которого взрослые дяди накрутили как щенка и он теперь кидается».

Утверждаемое Велецким возможно для дополисного периода, но уже с VIII в., пишет А.И., мы без труда придём «к выводу об огромном шаге вперед, который сделала Греция именно в развитии личных свобод … реальной возможности гражданина свободно выбирать образ жизни»; по его мнению, «разрушение жестких традиционных норм поведения индивидуума … началось с крушением микенского мира и продолжилось в ходе полисной революции»; тогда «мораль, ставившая превыше всего интересы коллектива … отступает перед натиском новых этических представлений, ставящих в центр внимания индивида».

Греческая παρρησία и вовсе была свободой слова такого уровня, о котором мы можем только мечтать. Предлагаю Максиму всё-таки не недооценивать ἐλευθερία: быть может, это у нас нет личных свобод (в греческом понимании)?

Затем он сообщает, что греческий «гражданин, в отличие от раба или иммигранта, должен был платить больше налогов». Это откровенный бред — буквально чёрное названо белым. Всё наоборот: это приезжие и рабы обирались как следует, а обложение граждан считалось оскорблением и грабежом; памятуя, что у греков толком не было и государства, мы теперь можем назвать их в известном смысле воплощением либертарианской мечты, — ну о каком принуждении со стороны государства тут можно говорить?

Лишь во время Пелопоннесской войны Афины впервые ввели налог на богатых (εἰσφορά), и это вызвало возмущение, инициатор даже заранее обеспечил себе неприкосновенность от уголовного преследования.

Древние знали лишь непрямые сборы, таможенные/с продаж, но в Афинах не было и этого. Полисы не имели бюджета, поэтому-то Фемистоклу и пришлось попотеть в поисках финансов, когда он задумал соорудить афинский флот; позднее афиняне, чтобы содержать его, обложили податью (φόρος) своих соратников по морскому союзу, — сами же и далее ничего не платили.

Максим также думает, что грекам «было важно, что у людей в головах — отсюда внимание к воспитанию добродетелей и благочестия»; однако, как мы знаем, книгой, по которой греческие дети учились читать, была Илиада, в которой автор над богами откровенно потешается — какое тут благочестие? Это понимал Платон, желавший запретить Илиаду: вот его утопия и правда напоминает то, какой навыдумывал себе Грецию Максим.

Итак, Максим воображает античную Грецию эдакой разновидностью совка… похоже, что можно удалить русского националиста из Совдепии, но не Совдепию из оного. Он вновь и вновь профанирует исторический дискурс, крайне поверхностно и недалёко описывая классическую древность: всё это уже порядком утомило!

Впрочем, может, всё не так просто? Ведь бывает не только, так сказать, явная лажа, но и тайная ложа, а склонность очернять Античность, даже если для этого приходится нагло искажать факты, марксисты унаследовали у своих лучших друзей, злокозненных les rosbifs, которые всегда ненавидели древность, где, по Д.Е., «все действия стремятся представить в самом невыгодном ракурсе». Может, г-н Велецкий попросту под присмотров кураторов с острова посажен «русским националистом», но также отрабатывает и другие мотивы? Как же всё-таки выдаёт modus operandi!

#velec
⬅️ «Ростбиф мурзилки», 2/2

Применима ли история в контексте философских штудий? М. Фуко, например, активно на неё опирался, это была немаловажная часть его творчества; таков же, как нетрудно заметить, и ваш покорный слуга. Однако чтобы провернуть такое, эту самую историю для начала надо бы изучить — а это сделать не так-то просто, ведь к ней крайне царит несерьёзное, попустительское отношение, особенно у нас в стране.

Честному люду кажется, что нет никакой сложности в том, чтобы разбираться в «преданьях старины глубокой», что это доступно едва ли не каждому… что, конечно, есть заблуждение: это весьма сложная дисциплина, сплошь состоящая из множества противоречивых ангажированных концептов, построений, мнений, в которых невероятно трудно ориентироваться, ибо это весьма тонкое искусство. Профанам там не место.

Я всё это к чему — философ М. Велецкий в очередном своём посте снова попытался сделать историческую ремарку, и вновь, по своему обыкновению, сел в лужу, опростоволосился, в общем, написал нечто, мало имеющее отношение к действительности.

Так, он полагает, что неким властям «всю историю … от людей было что-то нужно». Чудное обобщение; уже само по себе такое прокрустово ложе является ошибкой. Согласно (пост)структурализму того же Фуко, подобные жёсткие модели следует оставить в XIX в., сейчас же время предпочесть «поток — единствам, подвижные сборки — системам», вернуться к мысли Гераклита о вечном изменении.

При этом, конечно, любое знание это обобщение, стремление очистить общее от частностей, обрести платоновский εἶδος — однако всё тот же структурализм полагает, что ни к каким эйдосам стремиться как раз не надо, это ошибка и тупиковый вариант развития мышления; то, что к нему была обращена вся философия после греков и до Ницше, говорит только о том, что весь этот её период можно попросту выбросить. Целиком.

Когда сочиняешь тезисы, подобные тому, что у Велецкого, велик соблазн начать просто игнорировать противоречия, прямо как учил Гегель, у которого если «теории противоречат факты — тем хуже для фактов». Так поступает и Максим — в очередной, надо заметить, раз.

Я утверждаю, что его обобщение вообще не к месту. Ведь далее Максим говорит о Греции, а она, как известно, никаких таких «властей», которым от людей что-то было «нужно», не имела, государственность там была в зачаточном состоянии, полис был совокупностью семей, ойкосов, которых соединял в подобие единства общественный договор, не более; законы полиса защищали ойкос, были нужны для его процветания, не наоборот.

Никаких чётко оформленных, явных институтов власти в тех же Афинах не имелось. Г-ну Велецкому хочется верить, что гнёт государства существовал всегда, — и в древности, значит, тоже, но он попросту заблуждается, по своей привычке подчиняет факты модели.

Также там вовсе не «требовалось работать и умирать на войне» от мужчин, как воображает Максим. Война была не обязанностью, а правом, которое первоначально, как пишет проф.-классик Ф. Виан, «принадлежало, наряду с другими привилегиями, знати; затем, в том числе в демократических режимах, эта задача была постепенно разделена между всеми гражданами».

То есть мужчин не просто не принуждали нести военную обязанность, но они ещё и сами вырвали, выстрадали для себя возможность этого (это, к слову, бьётся с тезисом небезызвестного К. Крылова, что «национализм возводит весь народ в аристократическое достоинство»: мы, выходит, можем говорить о греческой нации), — и в любой момент легко могли от него отказаться вместе с гражданством.

О принудительной военной службе у греков не может идти и речи: Виламовиц как-то отметил, что «для того, кто перед лицом такого института сразу же не покачает головой, афинские жизнь и мышление остались совершенно чуждыми, даже если он написал на эту тему толстые тома».

От женщин, думает Максим, в Греции «требовалось рожать», — на деле это от них лишь ожидалось, но никакой принудиловки не было, конечно, и здесь, биоинкубаторами, как в Азии, они вовсе не были, и могли уклониться от этой судьбы: замуж выходили всегда по согласию, могли легко развестись.

#velec
«Ростбиф мурзилки», 1/2 ➡️

Запас

КАК «АРМИЯ ГЕЕВ*» РАЗГРОМИЛА СПАРТУ ПРИ ПОМОЩИ БОЕВОЙ ГЕОМЕТРИИ

ИХ БОЯЛИСЬ ДАЖЕ СПАРТАНЦЫ: САМЫЕ ОТМОРОЖЕННЫЕ ПИФАГОРЕЙЦЫ-ГОМОСЕКСУАЛЫ* ЗА ВСЮ ИСТОРИЮ ГРЕЦИИ!

В битве при Левктрах Эпаминонд Фиванский применил необычную тактику: до той поры греки выстраивали своё войско по единому шаблону и строгому принципу, располагая наиболее боеспособные и элитные силы на правом фланге; он стал первым, кто изменил этому правилу. Сделать это ему было непросто — чтобы превозмочь многовековую традицию, ему пришлось прибегнуть к пифагорейской философии: то была самая настоящая боевая геометрия. В общем, на первом месте здесь стоит метафизическая проблема, то была битва такого рода, которая в той же мере происходила в мире разума, в головах, сколь и в физическом плане бытия, на поле брани.

Правый фланг, вообще всё правое было наилучшим не только у греков, но и вообще чуть ли не у всех народов нашей планеты — это была всем традициям традиция, дихотомия правого/правильного/дневного/мужского/старшего и левого/неверного/ночного/женского/младшего была повсеместна; в общем и целом, правая сторона — «это идея сакральной власти, надежной и благотворной», левая — «это единство профанного и скверного».

Сакральное и профанное, священное и мирское — вот что мы видим перед собой. Понимаешь теперь, какой героизм ума потребовался, чтобы изменить правому флангу, это делает Эпаминонда подлинным философом, первым качеством которого уже Платон называл бесстрашие.

Он превозмог установленный порядок, и тем самым навек заслужил ненависть со стороны традиционалистов, которым, впрочем, хочется в наши дни пожелать удачи и здоровья, когда они попытаются сражаться дедовским способом с щитами и копьями против ракет и бомбардировщиков. Эпаминонд был тем, кто двигал вперёд военное развитие, которое и определило гегемонию европейцев, тогда как стагнация и верность многовековым глупостям свойственна как раз Азии.

В бою Эпаминонду помогал т.н. «священный отряд», состоявший «из любов­ни­ков и возлюбленных», которые стояли друг за друга насмерть и до конца; их боевые качества воспевал Платон и мечтал о целом государстве таких людей*. Против совмещения этой «армии геев» и боевой геометрии ничего не смогли поделать даже бывалые спартанцы, которых до того ни разу не побеждали уступающие им численно противники. Всё это привело к закату славного Лакедемона…

Обо всём этом подробно можно прочесть на 💳Бусти «Эллинистики», и больше нигде!
__________________

* — что в РФ является, кстати, сейчас экстремизмом, так что я, конечно, ни в коем случае не одобряю такого начинания. Очень, очень осуждаю. А, и ЛГБТ — это очень запрещено и нехорошо в этой стране, да

На заре времён чёрный цвет ещё не считался сколько-нибудь дурным, и противостояние «хорошего», «доброго» белого и «плохого», «злого» чёрного древним было неведомо. Да, чёрный был связан со смертью, но только в смысле возвращения в землю, которую и обозначал. Так было уже в Египте, или Кхеми, «Стране чёрной земли», где чёрный олицетворял плодородную землю Нила.

Там чёрный был однозначно «хорошим», а «плохим» или даже злым был красный, цвет мёртвой пустыни, песков и барханов. Вот и в шахматах изначально чёрные противостояли красным, да и сейчас в Азии они выкрашены именно так. Впрочем, и в Европе только с сер. XIII в. появляется знакомая нам оппозиция, а злым в средневековых романах был вовсе не Чёрный рыцарь, но Красный. До того момента чёрный и белый не знали противопоставления, не были полярны.

Врагами они стали под влиянием христианской теологии, которая чёрный сделала символом зла, он стал воплощать ту тьму, о которой так много говорилось в Библии, и которая была отсутствием света, i.e. белого, но также и цвета в принципе, будучи отсутствием цветов. Надо сказать, что и теория Большого Взрыва думает аналогично, что «из тьмы родился свет», поскольку является позитивистской обработкой и легитимизацией этого старого мифа.

Древний же мир относился к эти цветам иначе, каждый из них мог восприниматься как положительно, так и не очень; иное дело христиане, которых следует признать прямо-таки мастерами всё упрощать, банализировать. Обозная чёрный или белый цвет, древние использовали сразу несколько терминов, и только в христианские времена для каждого из этих оттенков остался только один, — эта тенденция характерна для всех европейских языков. Для них важнее, собственно, был не сам цвет, но его насыщенность, яркость, плотность, тон же был глубоко вторичен.

Так, римляне выделяли ater, который сперва был нейтральным, а потом — матовым, тусклым чёрным, пока, наконец, ко II в. до н.э. не стал неприятным, грязным цветом. Вторым чёрным был niger — яркий, насыщенный, блестящий оттенок, сперва употреблявшийся крайне редко, затем, к I в., ставший положительным чёрным, пока, наконец, совсем не вытеснил первый из употребления.

Белый римляне тоже делили на albus (отсюда — albino, альбинос) и candidus. Как это ни контринтуитивно, молочно-белым, если вы понимаете, о чём я, был именно первый, альб, а второй — белым белоснежным, ослепительным, а также сакральным, политическим — этот цвет носили те, кто баллотировался в сенаторы, оттого называвшиеся кандидатами.

Германские языки тоже знали по два слова равно для чёрного и белого; в древневерхненемецком и староанглийском это соответственно swarz/swart, тускло-черный, и blach/black, черный яркий, а также wiz/wite, матово-белый, и blank, белоснежный. В немецком от двух слов остаётся лишь одно, schwarz, только к нач. XVI в., в английском swart употребляется, хоть и редко, и в XVIII в., наряду с black, и лишь потом исчезает совсем.

Здесь мы вновь можем убедиться, что древним были куда важнее яркость и насыщенность, нежели собственно оттенок, и потому два противоположных из них могут иметь общую этимологию: так, black, ярко-чёрный, и blanc, белоснежный, происходят от одного корня bli(n)k, «блестеть». Как и в латыни, тусклые цвета скорее воспринимаются как дурные, негативные, яркие же — как нечто хорошее.

Бесцветность же наши предки недолюбливали, предпочитая не просто цвет, но особо яркие, сочные оттенки; в наши дни миф о белоснежной, белокаменной Античности надёжно уже похоронен, и точно известно, что греки с римлянами раскрашивали всё, от статуй до зданий. С другой стороны, цвет у них, как и у отцов артхауса вроде Тарковского, играл вспомогательную роль — ведь их искусство почти ничего не потеряло, дойдя до нас совершенно обесцвеченным, и даже казалось, что так и надо.

⬅️ «Как и почему чёрный с белым перестали быть цветами?», 4/4

После опытов Ньютона с призмой любой физик или просто наукоцентрист, позитивист, etc. неизменно скажет вам, что чёрный никакой не цвет, но отсутствие всякого цвета, или, точнее, поглощение оных, тогда как белый — их отражение. Эта точка зрения заслуживает права на жизнь, однако, естественно, не является единственной — как ни еретически могут звучать эти слова в наше время тирании аргумента «учёные доказали».

Впрочем, процесс выписывания чёрного из цветов начался задолго до этого арианина. Чёрно-белый мир, лишённый цвета, и, соответственно, ему противостоящий, был создан книгопечатанием: если манускрипты раскрашивались очень часто, да и чернила с бумагой у них часто были далеки от подлинной черноты с белизной, то Гутенберг и его последователи утвердили новый стандарт, создав первый по-настоящему чёрный оттиск на действительно белой, даже белоснежной бумаге. Отпечатанные гравюры также были чёрными, хотя и была технология по их раскрашиванию, она не снискала популярности. С тех пор книга — это то, что «написано чёрным по белому», полихромия же воспринимается в этой среде баловством, плюс невероятно увеличивает стоимость производства.

Как следствие, по Пастуро, с кон. XV в. «черный и белый … начнут восприниматься как некая противоположность цвету»; теперь они «стали расцениваться как не-цвета». Но и ранее, уже в геральдике чёрный считался как бы отсутствием цвета, чем-то, что можно заполнить другим; в наши дни это скорее белый, так, пустой лист называется «белым» — blanc. Так, Чёрный рыцарь из романов — не злодей, но герой, например, Ланселот, выступающий инкогнито.

Итак, чёрно-белый мир своим появлением обязан в первую очередь техническим особенностям производства. Это касается как книгопечатания, так и раннего производства фотографии/киноплёнки, и, таким образом, та великая, даже чрезмерная склонность к монохромности, которая характерна для многих поклонников артхауса авторского кино, является ничем иным, как ностальгией по более ранним временам, и, далее, карго-культом, слепым, бездумным подражанием эпохе.

Да, тогда действительно массового было меньше, но только в силу пока ещё несовершенной технологии, и одно лишь возвращение к последней не сделает продукт столь же качественным, но лишь обманет потребителя, и, быть может, самого автора, который неким задним разумом может вообразить, что видит продукт ушедших времён, когда книга, фотография или кино были не ширпотрёбом, но штучной, ручной, так сказать, работы.

По этой логике можно начать пользоваться старой аппаратурой, теми же фотоаппаратами, поскольку во времена, когда они применялись, фотография ещё не стала массовой, сделать фотоснимок ещё не мог любой и каждый нажатием пары кнопок… а, постойте, так уже делают, и весьма активно, фетиш на плёнку во многом вызван именно этим отношением. Надо сказать, что подобное мышление присуще было первым вегетарианцам, греческим орфикам, которые считали, что надо питаться как во времена Золотого века — и тогда в него вернёшься. Однако внешнего соответствия, как бы это сказать… не всегда достаточно.

Вот и один из отцов теории фотографии, преструктуралист Р. Барт, пишет подобное, заявляя, что «цвет не вызывает у него никакого энтузиазма» и делится впечатлением, «что и в фотографии в целом цвет точно так же как штукатурка, post factum, наложился на изначальную истину черно-белой фотографии»; он сравнивает в фотографии цвет с румянами, которыми раскрашивают умерших. Однако мнение это теперь, зная его генезис, ничего, кроме улыбки, не вызывает.

⬅️ «Как и почему чёрный с белым перестали быть цветами?», 3/4 ➡️

А ведь когда-то чёрный и белый отнюдь не противостояли прочим цветам, но считались просто одними из палитры. Окончательное изгнание их случилось под действием научных открытий, в частности, когда Ньютон разложил свет при помощи призмы. Чёрного тогда обнаружено не было, и фраза да Винчи о том, что-де он не является цветом, окончательно утвердилась.

После этого чёрный буквально вычеркнули из живописи, которую теперь заполонило буйство красок. Так окончательно оформилось противостояние между формой и цветом, рисунком и колоритом, или, как сейчас говорят, line'ом и colouring'ом. Впрочем, бытовало оное противопоставление уже в Италии эпохи Возрождения, а затем с новой силой разгорелось во Франции в посл. тр. XVII в.

Противники цвета полагали, что он бездуховен, не является продуктом подлинного творчества, ибо создаётся материальной красящей субстанцией, тогда как рисунок — порождение возвышенного, ума и души. Колорит, ergo, относили к чувственному миру, который презирали ещё древние греки, тогда как форму — к умопостигаемому, напротив, крайне уважаемому с тех же времён.

Это последнее сравнение, собственно, и позволяет нам выйти из этого предполагаемого противоречия, записав в заблуждающиеся и тех, и других. Целиком неправы те, кто, подобно глупым обывателям, бездумно и дорефлективно доверяет своим органам чувств и совсем не использует свой разум, i.e., в данном случае, полагает, что важен только цвет, и потому, например, заполняет полотно исключительно разноцветными брызгами, демонстрируя свой бунт против формы. Однако неверен и взгляд Платона, считающего, что нужно уповать на один только разум, отвергая чувства в принципе, познавая мир только лишь с помощью разума, «с широко закрытыми глазами», ergo, делая исключительно абрис, не знающий цвета, или, того хуже, рисуя чёрные квадраты на белом фоне, восставая уже против колорита.

Другое сравнение называло цвет эмоциональным, чувственным, по-настоящему творческим, даже женским, тогда как рисунок — строгим, суровым, мужским. Здесь мы тоже, собственно, без труда разрешим конфликт — каждый ведь знает, что настоящий греческий οἶκος/римская familia состоит как из мужчины, так и женщины, но, разумеется, там наблюдается некоторое главенство первого, отнюдь, впрочем, не тираничное; вот и в живописи обрисовка всё-таки в известном смысле важнее, а цвет уже к ней прилагается.

Вот как, в двух словах, случилось отделение ч/б от цветного, превращению тех и других в противоположности, к расхождению к полюсам соответственно сакрального и профанного, элитного и повседневного.

Чёрный ко времени своего «исхода» из числа цветов был самым популярным цветом, но кумиром его мир выбрал не добровольно, — тон этот был навязан протестантами, утвердившими его как наилучший, самый главный, единственный приемлемый цвет. Прочим же краскам, особенно ярким, была объявлена война, хотя прежде, на протяжении равно Античности и Средних веков, люди предпочитали одеваться весьма пёстро и ярко, носили многие оттенки, широкую гамму тонов. Теперь же на долгие века наступила тирания чёрного, символа смирения и воздержанности, вечного покаяния и напоминания о грехопадении.

Отцы Реформации стали закрашивать фрески, ломать мозаики, выдирать золото, обряжать людей в бесцветное, и сами первыми подавали пример. Впрочем, и они опирались на более раннюю традицию, отцом которой можно назвать некоего св. Бернара, который на рубеже XI и XII вв. причислил цвет к греховным понятиям и призывал отречься от него.

И поныне у протестантов большие трудности с яркими тонами — так, был случай, когда в США амиши отказывались прикрепить на свою лошадиную упряжку оранжевый знак, обязательный для любого транспорта, а когда их арестовали — отказались от оранжевых тюремных роб.

⬅️ «Как и почему чёрный с белым перестали быть цветами?», 2/4 ➡️

Какая же глупость бессмысленная этот ваш чёрный квадрат Малевича, неправда ли? Самое что ни на есть воплощение понятия «дегенеративное искусство». Ну вот зачем такое было создавать? Ведь любой это может, не так ли?

Впрочем, критерий ли это, по которому следует выписывать из искусства? или оно всё-таки сложнее, и определяется не только одним мастерством автора? Ведь во времена расцвета русского супрематизма фотография, по сути, обесценила умение художника воспроизводить реальность такой, какая она есть, истребив, хотя бы и лишь частично, античный ещё принцип μίμησις.

Теперь искусство стало служить и иным целям. Вот и тот самый квадрат является вехой в великом противостоянии формы и цвета, этой войне, которая началась ещё в Средние века. В этом, в принципе, и заключается его ценность, в заявлении, которое он скрывает, а потому и оценить его может лишь тот, кто имеет некоторое представление об истории искусства.

Иными словами, для того, чтобы не пожать плечами и презрительно сплюнуть при виде супрематизма, необходимо быть по этой части образованным человеком… всё это куда менее верно для столь нежно любимого автором этих строк (нео)классицизма, который услаждает взор и тем, кто не знает античных сюжетов, им изображаемых. На некотором уровне картины в этом стиле постижимы и для профана, код же «Квадрата» непосвящёнными не читается в принципе; поэтому в известном смысле он более элитарен, чем, скажем, прекрасное изображение по всем правилам и канонам прекрасного греческого мифа; с другой стороны, этим единственным смысл «Квадрата» и ограничивается, никакой иной ценности он не имеет.

Но что же это, впрочем, за противостояние такое, о котором идёт сейчас речь? Цвет противостоит форме? Как, а главное, зачем, разве не требуется в изобразительном искусстве баланс, союз, содействие того и другого? По идее да, всё именно так, однако исторические обстоятельства обусловили долгое отсутствие цвета во многих областях изобразительного искусства, а когда же он туда триумфально вернулся, то настолько заполнил собой всё пространство, что очень быстро утомил публику, и она восстала.

Фотография долгое время не знала цвета, обходилась без него, и такое положение со временем стало восприниматься нормальностью. То была эпоха чёрно-белого мира, и до сих пор мы, изучая её визуально, делаем это по обесцвеченным снимкам.

По этой причине к цвету даже после изобретения цветной фотосъёмки очень долго царило неприязненное отношение, считалось, что он лишь отвлекает от того, что по-настоящему важно, и лишь монохромное изображение подлинно отражает суть человека. Именно поэтому фотографии на официальные документы так долго требовали делать чёрно-белыми; историк искусства М. Пастуро пишет, что «власти не доверяли … цвету, который они считают обманчивым, нестабильным и, в сущности, ненужным украшением», и это при том, что уже тогда ч/б снимки было сделать дороже, а также труднее.

То же верно и для кино. Хотя раскрасить его возможно было уже через 20 лет после рождения кинематографа в 1895 г., лишь в кон. 60-ых годов XX в. число цветных картин превысит количество чёрно-белых, при том, что уже тогда снимать последние было дороже, нежели первые, — и то же верно для фотографии. Всё потому, что цвет и здесь воспринимался легкомысленным, пошлым, отвлекающим от подлинной сути вещей.

И сейчас эта мысль живее всех живей среди разного рода снобов и эстетов, которые уважают только чёрно-белое искусство, искренне считая его более утончённым, соответствующий фильтр едва ли не наиболее популярный из всех; чаще всего, однако, подобные умонастроения представляют собой обыкновенный карго-культ, слепое подражательство: большинство богемных снобов даже не знают, зачем нужно обесцвечивать искусство.

«Как и почему чёрный с белым перестали быть цветами?», 1/4 ➡️

Существует венгерская народная сказка про двух голодных медвежат, которые находят сыр и пытаются его поделить. Им помогает лиса, но каждый раз, когда она уравнивает их доли, откусывая вновь и вновь по куску от сыра, выходит неодинаково, что не устраивает медвежат, и дележка продолжается. И так до тех пор, пока, наконец, куски не становятся по-настоящему равные, хоть и микроскопические.

На этом примере можно увидеть недурное описание того, как происходит ОКР, но ещё лучше тут найти рассказ на языке Эзопа того, как же именно задуман осуществиться апофеоз эгалитаризма на нашей планете. Чтобы сделать всех людей равными, нужно либо раздать то, чего не хватает некоторым, либо отнять то, что выделяет немногих. Разумеется, в идеале лево-либеральная мысль обещает именно первое, каждому по потребностям и всё такое, однако на деле этот несбыточный и нереализуемый вариант уступил последнему, вполне себе реальному и уже долгое время осуществляющемуся.

В итоге происходит постоянное, нескончаемое отрезание от любой и всяческой личности всего того, что может быть воспринято как её преимущество перед прочими, одна за одной отнимаются всё новая его отличительная черта. Этот громадный серп уравнивания безжалостно проходится над обществом, срубая самые высокие колоски, спускаясь за очередными всё ниже и ниже. В итоге планируется, видимо, создать некий конгломерат, плотиновское Единое, которое никак не дифференцируется на отдельные составляющие, его части не выделяются, а значит, и не сраниваются между собой, и, ergo, не способны никого угнетать.

Люди должны носить одинаковую одежду, делать одинаковые дела, говорить и думать одинаково; должна существовать одна лишь безликая толпа, в идеале, должно быть, ещё и клонов, созданных машинерией, ведь альтернативный, старый-добрый способ, для которого необходимо соучастие мужчины и женщины, как мало что демонстрирует столь ненавистное безумной идее всеобщего равенство различие.

Только если все статут одним, можно будет преодолеть угнетение отличием. Поэтому человеки, подобно тому сырку в сказке, постоянно лишаются особенностей, свойств. Вместе с тем каждое такое откусывание открывает пространство для нового угнетения, поскольку отчего-то совершаются не совсем равномерно. Теперь уже бывший угнетённый становится бóльшим куском, а значит, и угнетателем, уже от него надо теперь откусывать. Вот и сейчас какие-нибудь гомосексуалы на Западе постепенно перестают считаться униженными и оскорблёнными, и перемещаются в число обидчиков. «Угнетённые становятся угнетателями».

Каждый укус оставляет всё меньше отличий, характеристик. Меньше универсалий. Онтология Аристотеля в итоге оказывается главным врагом лево-либерализма. Идеал — это те самые крохотные кусочки сыра. Пустая оболочка, к которой никаких особых атрибутов уже не применишь.

Всё, как и завещал Шауль а-Тарси, он же апостол Павел, первый ученик Иисуса Галилеянина, которого иные называют первым «левым» — не останется «ни мужчины, ни женщины», «ни эллина, ни иудея», а также ни гетеросексуала, ни квиргендера, ни транснегра, ни криптосапиосексуала, ни красного, ни круглого, ни умного, ни высокого. Вот тогда действительно наступит мир во всём мире, если человек редуцируется до подобного, сомнений никаких!

«— Ну что ж, — сказала лиса, — хоть и помалу, да зато поровну! Приятного вам аппетита, медвежата! — захихикала и, помахав хвостом, убежала.

Так-то вот бывает с теми, кто жадничает».

«Либеральный сыр»

Как известно, греки высоко уважали народовластие, даже в самые ранние периоды своей истории отвергая единоличное правление, не позволяя царям-басилеям действовать без ведома и одобрения совета старейшин и народного собрания. Со временем градус демократически только возрастал. Однако, в отличие от нашего времени, гражданами у древних были далеко не все жители, совсем даже напротив, лишь меньшинство их могло голосовать.

Гражданство следовало заслужить, оно не давалось просто так, но было привилегией, за которую приходилось расплачиваться, например, защищать полис с оружием в руках, а главное — участвовать в общественной жизни, разбираться в тонкостях политики и прочих премудростей. Лень разбираться? Тогда не будь гражданином.

Эта простая и такая верная позиция совсем чужда современному обществу, отравленного тем, что тут удачно назвали «безумной идеей всеобщего равенства», которое под действием этой отравы вообразило, что каждый может быть гражданином. Нет нужды говорить, что данная наивно-утопическая идея опровергается каждый день безжалостной реальностью. Как средний человек может быть хоть сколько-нибудь специалистом в такой непростой сфере как политология? А коль он в ней имеет нулевое представление, что он может избрать своим голосом? Ориентируясь на такого «гражданина», политики начнут упражняться лишь в том, у кого популизм более сахарный, заниматься тем, что зовётся δημαγωγία.

Такому прямая дорога в идиоты, лучшее, что он может сделать, это избегать любых голосований, чтобы не отравлять своим поверхностным мнением многострадальный институт демократии. Но, увы, сейчас такие как раз на виду, а идиотами становятся как раз люди знающие, достойные быть политически активными, ибо опасаются, что первыми подпадут под серп, которым вооружён репрессивный аппарат общества. В этом случае идиотизм есть зло, ибо он обрекает родной полис на тиранию: уже Платон отмечал, что таково наказание для несознательного гражданина.

И всё же, почему-таки медицинский диагноз назван словом, обозначающим человека, отрекающегося от политики? Что же, всё просто; ведь сочинён он был ещё во времена, когда люди не были поголовно лишены классического образования, но, напротив, создан обладателями оного, прекрасно знавшими оригинальный смысл слова. У этих людей, кроме того, всё в порядке было с чувством юмора. Они тоже считали, что жить надо по-эллински. Именно потому и обозначили, что те, кто подрывает устои эллинского образа жизни, это люди с самой крайней, последней формой умственной отсталости — идиоты.

⬅️ «Идiотъ», 2/2

Ну разве не свойственно человеку быть ксенофобом по его природе? Тем не менее, предубеждённость перед незнакомым пропадает, когда он открывает книгу. Вот она — отпечатанная, с буковками. Как там могут написать неправду? Да бросьте, кто будет этим заниматься?

Если сказать на это, что едва ли не важнее смотреть, кто написал, когда и зачем, нежели то, что именно, он может крайне удивиться и обидеться. Да как же это так? Неужели при восприятии информации нужно придерживаться того, что называется философией подозрения? Да бросьте! никогда так не мыслили — неча и начинать.

Принцип «написанному — верить!» особенно присущ, похоже, всяческим протестантам, что и немудрено, ведь это такие христиане, которые отталкиваются не от интерпретаций, а от буквального текста своей священной книги. В итоге Фрейд, заметивший эту черту у американцев, сказал своё знаменитое: «Я везу им чуму», подразумевая, что в такой примитивной культуре, не склонной к рефлексии написанного, его мысли скоро изменятся до неузнаваемости, — и не ошибся.

Вот так наука психология и превратилась в то, что мы имеем сейчас, и именно потому случились нижеизложенные события. Итак, в один прекрасный день некоторым знакомым вашего покорного слуги довелось узреть в некоей книге на соответствующую тему, что-де «идиот» — это такой термин, обозначающий больного крайней степенью умственной отсталости. Вооружившись новомодным словечком «эйблизм», эти типы далее заявили, что-с никак-с нельзя, как следствие-с, сметь называть окружающих идиотами и тому подобными словами, ведь это будет оскорблением тех, кому эти слова вписывают в графу «диагноз»! Что за безумная инсинуация, спросите вы, и будете правы. Но что только не делают современные либеральные поветрия с языковой средой!

На резонные мои возражения о том, что-де «идиот» имеет и другие замечательные значения, читающее население в ответ даже не нашлось, что и ответить. И это при том, что этимология слова несколько сложнее, чем они себе вообразили, и, собственно, как это вообще часто бывает, является ключом к верному пониманию его семантики. Если другие слова, обозначающие умственную отсталость, как то: «олигофрен», «дебил», не выходят за пределы «слабости» или «немощи», как глубоко их ни копнуть лопаткой пытливости, то ἰδιώτης у нас греческого происхождения и означает «отдельный, обособленный человек».

Ну да, допустим, крайняя неполноценность ума делает человека весьма обособленным, тут не поспоришь, скажете вы. Но дело тут совсем в другом; «идиотом» греки называли человека, который был обособлен не абы от чего, а от общества, уклониста, не участвующего в гражданской жизни, не интересующегося и не влияющего на политику.

«Идiотъ», 1/2 ➡️

Подобно всяким детям, греки обожают подражать, они легко перенимают у соседей их особенности, органично включают в свою культуру, преуспевают, совершенствуют. Вместе с тем они никогда не зацикливаются на чём-то одном, как это делают окружающие их «взрослые», но неизменно пребывают в поисках нового, широта их взглядов необыкновенна, многообразие их увлечений необычайно.

Ничто из того, с чем эллины сталкиваются, они не оставляют неизменным, но вечно всё изучают, разбирают на части, пробуют за зуб, переставляют так и сяк, словно дети свои кубики. Они неспособны усидеть на месте, эти вечные непоседы крайне подвижны, легко снимаются с насиженных мест в поисках лучшей доли, и так колонизируют обширные участки доступного им побережья.

Не боятся греки оставить свои самые крупные города, всерьёз намереваясь бросить Афины в случае победы персидского оружия в ходе греко-персидских войн, и всем народом уплыть, чтобы основать новый город где-нибудь ещё. Именно страх перед обещанием Фемистокла весь народ забрать с собой и основать новые Афины где-нибудь в Италии, заставил спартанцев отправить свои знаменитые 300 оборонять Фермопилы.

Для этого народа очень важны различного рода соревнования, соперничество, стремление стать лучшим, выделиться, стать яркой индивидуальностью, непохожей на остальных. Похвальба, награда, добрая слава — всё это они воспринимают с восторгом, бурно и искренне радуются, воспринимают донельзя всерьёз, близко к сердцу. Их гладят по голове и нахваливают старшие, сами боги, — и детям это глубоко по нраву, ведь их бунт против богов по-настоящему детский, это лишь временный разрыв пубертата, подростковое восстание.

Как и все дети, греки освобождены от труда, к которому относятся с пренебрежением, даже с отвращением, считая уделом и признаком раба. По их мнению, чем больше человек способен посвящать себя σχολή («схолэ»), свободному времяпровождению, тем более истинно он существует, иначе же он пребывает как бы зря.

Впрочем, речь идёт не о безделии, а об исследовании мира, о познании его. Как истинные дети, греки уделяют изучению того, что их окружает, непропорционально много времени, и их философы вроде Пифагора даже называют данное занятие (θεωρία, «теория») истинным смыслом жизни. Философия как таковая тоже берёт своё начало в этой особенности античных людей, именно поэтому только греки и смогли её создать, и никто другой..

Ницше, в своё время описав три стадии развития личности, наивысшую, достижимую только для единиц, назвал попросту «ребёнок»; можно сказать, что лишь немногие сейчас могут достичь уровня, который для эллинов был базовым.

То было «прекрасное детство человечества», как называл его небезызвестный К. Маркс; но почему при взгляде на древность неизменно складывается ощущение, что эти дети, этот античный ребёнок был небывалого размера, будто те кости динозавров, которые греки принимали за останки своих героев, принадлежали как раз ему? И почему мы, такие взрослые, так умудрённые, кажемся лишь карликами, лилипутами в сравнении с древними?

⬅️ «Вечная юность», 2/2

«Вы, эллины, вечно остаётесь детьми». Эти слова Платон вложил в уста египетского жреца, который в его диалоге «Тимей» затем будто бы поведал предку философа, законодателю Солону, а через него и всем грекам, их же собственную историю, или, вернее (как ни трудно до сих пор с этим фактом смириться столь многим), исторический миф, сочинённый философом (речь идёт о знаменитой Атлантиде).

Этой фразой Платон изящно объяснил, почему же об излагаемых далее событиях до него не слышал никто из греков: они, подобно детям, будто бы лишь немногое знают о том, откуда явились на свет. Но сказанное жрецом с тем же успехом можно применить и ко всякому аспекту жизни древних. Этот народ словно открыл секрет вечной юности, и не знал и следа той дряхлости, усталости от жизни, которые столь свойственны цивилизациям Востока, этим аквадеспотиям: те словно уже родились стариками, подобно тому, как у всё того же Платона в диалоге «Политик» появлялись на свет вообще все люди во времена Крона.

Греки наслаждаются жизнью так, словно бы никогда с ней не расстанутся, и не думают о том, что будет после; в результате их мифы о посмертии остаются чрезвычайно неразвиты: им это просто было неинтересно, но интересовало только «сейчас и здесь». Поклонение посмертию, тем более вечная подготовка ко входу во врата смерти им совершенно чужды и противны, жизнеотрицающие культы — неизменно малочисленны и маргинальны; слишком уж для этого они, как это называл Б. Рассел, «были преисполнены юношеского задора».

Азиатский принцип существования, скованный запретами и традициями по рукам и ногам, грекам был целиком чужд; эти юные бунтари отвергают деспотичных родителей, требующих беспрекословного подчинения, и даже их боги мало напоминают то же тираничное божество иудеев.

Но даже их собственные боги им рано наскучивают; подобно всякому ребёнку, они быстро наигрались с этой игрушкой и поставили пылиться на полку: уже в их раннюю архаику миф, согласно структуралистскому подходу, у греков начинает выполнять сугубо культурную функцию, и никак не определяет их жизнь, мышление. Первое же письменное поколение, гомеровское, крайне критично подходит к вопросу, и первый же письменный памятник европейской литературы, Илиада, относится к богам несерьёзно, иронично и едко высмеивая саму концепцию.

Греки вырастают из своих обычаев необычайно быстро, словно дети, которым уже малы их прежние одежды, но которые они ещё не успели сменить, и теперь смотрятся в них нелепо. В результате пережитки дикарства всюду сопровождают высокую культуру, и в то время как греки образуют свои города вокруг религиозных центров, борются друг с другом за останки героев и изображения богов, защищают культы и рьяно прислушиваются к воле пифии, устраивают религиозные войны, их первый же историк Гекатей громко подвергает сомнению древние предания, заявляя, что миф о Геракле и другие легенды представляют собой пустой вымысел, а первый же философ Фалес отказывается верить в олимпийских богов.

«Вечная юность», 1/2 ➡️

Впрочем, наиболее интересным в этом в общем-то весьма поверхностном и не особенно историчном произведении оказывается некое культурное явление, лейтмотивом идущее через книгу. Оно, к слову, оказывается чуть ли не тем единственным, которое автор не переврал в угоду своей задумке.

В книге негромко, но заметно прослеживается тоска жителей обширной территории, раскинувшейся от Малой Азии до Индии, по белому хозяину, который, по легенде, когда-то давно стал тем единственным, кому удалось покорить эту половину вселенной. Был он румийцем, и звали его Искандер Зу-ль-Карнайн; именно по его стопам идут монголы, ему подражают, и верят, что когда покорят свою половину известного света, им придётся столкнуться с империей, созданной Искандером.

Других покорителей οἰκουμένη они не признают, а добравшись до Адриатики, с презрением осмеивают местных, пытавшихся поведать о царе мира Диоклетиане; такой, заявляют монголы явно выдуман, ведь только один Искандер и правил когда-либо вселенной, — а теперь их черёд.

Много сказаний ходит о нём, его подвиги воспевает даже Коран. Говорят, Искандер успел покорить целых 99 царств, а прожил аж 700 лет, но несмотря на это, умер молодым: его погубила молодая жена, которую он последней взял в гарем… но, быть может, здесь Искандера путают с князем Итилем, владыкой племени хунну.

В те далёкие времена в царстве Рум правил царь Файлакус, владения которого были так обширны, что, как говорят некоторые, доходили они самого царства Рус. Единственного сына царя звали Искандер, к которому с детства был представлен мудрейший из мудрецов Арасту, сын Никумахуса и ученик Филотуна.

Благодаря учению Арасту, Искандер понял, что восточные народы являются рабами по природе, ибо живут в условиях азиатской деспотии, и даже не заметят, если над ними сменится владыка, при том, что новая власть для них явно будет благотворнее; впрочем, с тем, что азиаты скорее подобны растениям, Искандер уже не соглашался с учителем. Тот предупреждал ученика, что аквадеспотии невероятно устойчивы как формы государственного устройства, и любого завоевателя по итогу подчинят себе: «Азия», сказал он, «имеет обычай пожирать людей с их мечтами». Состояние азиатской деспотии настолько естественно там, что к ней всё неизбежно возвращается, и так будет всегда.

Но Искандер полагал, что он готов встретиться со своей судьбой. Ведь он общался и с другими мудрецами, которые помогали ему преодолеть злую магию врага; в их числе были любитель задавать вопросы Сукрот, первый математик Волис, быстроногий Хурмус, изобретатель Арашминдус, писатель Балинос, философ Фарфурнус и другие.

Когда Файлакус «ушёл в ворота вечности», Зу-ль-Карнайн во главе великого воинства отправился на Восток, где одолел одного за другим всех своих врагов в великих сражениях, в особенности пострадал царь Дару, правитель Ирана, и стал владыкой всей Азии.

Говорят ещё, что покорил Искандер также всю Африку, Индию, страны франков и даже саму далёкую Чину, однако другие в этом сомневаются, хотя третьи заявляют, что если смотреть внимательно, не забыв очочки, то философские системы Востока, в том числе и той самой Чины, похоже, созданы не без влияния или даже руководства румийцев, а значит, что как минимум культурное покорение здесь имело место; хотя последние два века много принято рассуждать о влиянии некоей восточной мудрости на Европу, сказания, похоже, говорят о том, что всё было наоборот.

Никто не сумел устоять перед Искандером, ни единожды не познал он горечи поражения, всегда были победоносны его войска. Увы, его империя ненадолго пережила своего обожаемого правителя, рассыпавшись на части усилиями его наследников — по иронии, то же сталось и с монголами, так активно подражавшими Зу-ль-Карнайну.

Однако не всё наследие Искандера пошло прахом, мудрость его народа продолжила жить в веках, навсегда изменив Азию, и та никогда уже не забыла, как был приятен ошейник, надетый румийским господином, белым хозяином. Вспоминать славные времена ярма, скучать по Искандеру, звать его Азия продолжила ещё очень-очень долго. Где же ты, хозяин, где?

⬅️ «Хозяин, ты где?», 2/2