Охотник умирал близ города древних, Йаш-Мутуль, который он, называя отцу, или матери, или брату, нежил легким словом Тикаль, пока был жив; он умирал в самом сердце непролазных тропических лесов, где обитали звери, на которых он охотился — олень, и тапир, и полосатый коати, и драгоценнопёрый кецаль, и брат его, пятнистый, грозный балам, ягуар; он умирал у полноводной и гладкой, отражавшей в себе бездну тринадцати слоёв великого неба-каан, там, откуда смотрел на них с высоты великий Ицамна, сотворивший мир, и людей, и богов, и сущее. И не видя всего этого, не слыша пения птиц и цикад, не чувствуя поцелуев солнца, а только лишь холод и боль от язв и ожогов, покрывших его измученное пытками тело, он упал на колени, слыша загробный, хриплый, жуткий, лающий, детский, старческий, визжащий смех владык смерти, охочих до злой шутки повелителей Шибальбы.

Далеко они с близнецом забрались сюда, далеко же были теперь от света и солнца; во тьме гниющего, смрадного мира мертвых, мира страха, полного смертельных ловушек, из которых живым не спастись вовек, и стояли коленопреклонёнными во тьме, и эхо злых голосов обрушивалось на них, точно плети.

— Брат, — тяжело дыша, молвил Вукуб Хун Ахпу, его близнец. — Ведь нам не выбраться отсюда?

Но тот лишь промолчал.

Он, Хун Хун Ахпу, звался Старшим охотником-с-сербатаном, духовой трубкой, вырезанной из тростника и стрелявшей тяжёлыми шариками из глины, а брат его, Вукуб Хун Ахпу, был младшим.


😆😅🥹😉
😆😅🥹😉
😆😅🥹😉