Двадцать лет назад он бывал на знаменитых «пятницах» у Петрашевского, где обсуждали идеи европейских философов - Фурье, Сен-Симона, Фейербаха. Там мечтали о всеобщем счастье и отмене крепостного права. Но Достоевского судили не за эти мечты, а за то, что он не донёс о чтении на собраниях запрещённого письма Белинского к Гоголю.
Страна представляет собою ужасное зрелище… страна, где нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей.
из письма Белинского к Гоголю
15 июля 1847г.
Расстрел заменили на каторгу, в которой Достоевскому было суждено провести несколько долгих мучительных лет, которые сильно изменят его.
По пути на каторгу он встречает жён декабристов. Там, в холодном январском Тобольске, в его руки попадает подарок от Натальи Фонвизиной: Евангелие, в переплёт которого были вложены десять рублей. Они ещё долго поддерживали связь в переписке, где Достоевский делился своими мыслями о вере, страданиях и смысле жизни. Этот томик стал для писателя духовной опорой и смыслом борьбы.
Евангелие - единственная книга, позволенная в остроге, -
вспоминал Фёдор Михайлович.
- Она лежала под моей подушкой в каторге. Я читал её и читал другим. По ней выучил читать одного каторжного.
Произведения Достоевского всегда очень личные: монолог Мышкина о казни, притча о воскрешении Лазаря, что приводит к раскаянию Раскольникова, - это всё мысли самого Достоевского, его опыт.
Убийство студента Ивана Иванова, совершённое членами революционного кружка «Народная расправа» в 1869 году, сразу становится поводом для написания «Бесов». «Нечаевское дело» глубоко потрясло Достоевского, потому что было для него личным. Он чувствовал себя ответственным за то, что принадлежал к петрашевцам, ведь именно их движение и вдохновило Нечаева.
Достоевскому захотелось рассказать о духовном возрождении - том, которое он прошёл сам.
Я - дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки.
Каких страшных мучений стоило и стоит мне теперь эта жажда верить
, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных.
Из письма к Наталье Фонвизиной
февраль 1854 г.