С Камю, на мой взгляд, стоит знакомиться с повести "Посторонний", потому что именно в ней есть незримый диалог Камю, Достоевского и Гюго. Видно, как на Камю влияет не только Достоевский, но и Гюго с его повестью "Последний день приговоренного к смерти". Она же, в свою очередь, оказала влияние и на самого Достоевского, он писал о ней, восхищаясь: «это реализм, граничащий с фантастическим» и даже лично перевёл на русский язык.
Ф.М. отмечал, как точно Гюго сконцентрировался на восприятии времени, на отношении к деталям у человека, который знает о своей скорой смерти. Мысль о недопустимости смертной казни особенно поразила Камю, впоследствии он обращался к этой теме во многих своих текстах. Здесь снова возникает диалог, который отсылает нас не только к Гюго, но и к монологу князя Мышкина из романа "Идиот".
Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. А тут, всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная‑то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное?
Мышкин говорит о том, что не мог это принять, потому что это было противоестественно законам божьим. Но Камю - атеист, мир для него абсурден, а смертная казнь - воплощение высшего абсурда, против которого следует взбунтоваться.
И именно с точки зрения абсурда перед нами предстает вся история в "Постороннем". С одной стороны, мы видим события, так, как их воспринимает герой: его намерения, его честность, когда он говорит, что самое худшее - это притворяться. С другой стороны, судебный процесс, несмотря на кажущуюся реалистичность, оказывается абсолютным выражением притворства и абсурдной реальности, которая приводит к смерти героя. Смерти, которую он встречает со спокойствием. Можно ли жить, зная, что жизнь абсурдна? Мерсо отвечает: можно, если принять абсурд и жить без самообмана.
Вот и я — я тоже готов все пережить заново. Как будто неистовый порыв гнева очистил меня от боли, избавил от надежды, и перед этой ночью, полной загадочных знаков и звезд, я впервые раскрываюсь навстречу тихому равнодушию мира. Он так на меня похож, он мне как брат, и от этого я чувствую — я был счастлив, я счастлив и сейчас. Чтобы все завершилось, чтобы не было мне так одиноко, остается только пожелать, чтобы в день моей казни собралось побольше зрителей — и пусть они встречают меня криками ненависти.