Юл Бриннер: мальчик, который упал с трапеции, но так и не перестал хотеть летать

Вы знаете, он и правда словно всю жизнь падал с трапеции — в цирке, в Париже, в собственной судьбе. И каждый раз поднимался. До последнего дня.

Увы, отечественный зритель — я имею в виду советского зрителя — к большому сожалению, помнит Юла Бриннера лишь по «Великолепной семёрке». И ещё потому, что он был нашим соотечественником. Вот только он, как и Натали Вуд, и Марина Влади, имел отношение к совсем другой, не советской стране.

Юлий Борисович Бринер, родившийся во Владивостоке в семье с серебряными приисками и цыганскими корнями по материнской линии, стал одним из самых загадочных и неотразимых актёров Голливуда. Но путь к этому был не красной дорожкой, а скорее канатом под куполом цирка — с риском сорваться в любую секунду.

После революции семья Бриннеров бежала сначала в Харбин, потом мать с детьми оказалась в Париже. Юлий не был примерным сыном: мать мечтала, чтобы он окончил лицей, а он тайком убегал в цирк, где подрабатывал акробатом.

В тринадцать лет он уже бросил школу и цыганскую общину, чтобы петь в ночных клубах Монмартра под гитару. А год спустя присоединился к парижскому Cirque d'Hiver как воздушный гимнаст. Он летал под куполом — по-настоящему, взахлёб, как умеют только те, кому нечего терять.

Потом был прыжок. Сетка оказалась дефектной. Юл рухнул на параллельные брусья и сломал сорок семь костей. Плечо — главный инструмент воздушного гимнаста — было раздроблено. Ему было четырнадцать. И тогда он стал клоуном. Работал на манеже с деревянной лошадиной головой и палкой, изображая пародию на выездку. Но сам признавался: «На земле было немного тоскливо. Я всё ещё хотел летать».

Чтобы заглушить боль после травмы, он пристрастился к морфию. Потом был героин. Потом — швейцарская клиника и год, вырванный из жизни на лечение. Вернувшись в Париж, он поступил учеником в русский театр Георгия и Людмилы Питоевых — тот самый, где шли Ибсен, Чехов, Шоу. Он был там всем сразу: рабочим сцены, плотником, электриком, художником по костюмам, машинистом сцены и, наконец, актёром.

Параллельно он пел цыганские романсы по русским ресторанам, аккомпанируя себе на гитаре. Вместе с легендарным Алёшей Дмитриевичем он даже записал пластинку цыганских песен. Это был Париж, который пах полынью, дымом и близкой войной.

В 1941 году Бриннер уехал в США. Долгие годы были подработками, эпизодами, уроками у Михаила Чехова — племянника Антона Павловича, актёра, которого Юл боготворил. А потом наступил 1951 год.

Мюзикл «Король и я» открылся на Бродвее 29 марта. Роль короля Сиама должна была быть второстепенной — звездой была Гертруда Лоуренс. Но режиссёр Ричард Роджерс вспоминал, как на прослушивание вышел лысый парень, сел по-турецки на сцене, ударил по гитаре и издал «варварский вопль». Роджерс и Хамерстайн переглянулись: «Всё. Это он».

Спектакль шёл три года без перерыва — 1 246 представлений. Пять «Тони», включая награду Бриннеру как лучшему актёру второго плана. А впереди была экранизация 1956 года, «Оскар», и — самое невероятное — более 4 600 выходов на сцену в этой роли за тридцать четыре года.

Он играл Короля до самого конца. В перерывах между спектаклями снимался в «Десяти заповедях», «Анастасии», «Великолепной семёрке», «Братьях Карамазовых». Но Король был его проклятием или его спасением.

Он курил по несколько пачек в день. Знал, что это самоубийство. И когда рак лёгких уже нельзя было остановить, он записал обращение, которое вышло в эфир 10 октября 1985 года — в день его смерти. Он говорил прямо в камеру, с тем самым голосом, от которого замирал зал: «Не курите. Что угодно, только не курение. Если бы я мог вернуться назад...»

Он умер во сне, в Нью-Йорке. Ему было 65. Прах покоится во Франции, в аббатстве Сен-Мишель-де-Буа-Обри, под простым камнем с кельтским крестом.

Он был Юлием Бринером из Владивостока. Стал Юлом Бриннером из Голливуда. А остался — мальчиком, который упал с трапеции, но так и не перестал хотеть летать.

Охотник за историями