#текст #архивное
Смерть Николеньки
В том городе немела ночь,
качали духи колыбели,
о чём-нибудь самозабвенно пели
и лужи убегали прочь.
Машины редкие бродили,
подмигивая сломанными фарами,
а трубы, ветки лапами
всех звёзд с небес достать не в силах были.
Николенька мой вспоминал рожденье.
Как плюшевый медведь, оставшийся не здесь ―
вот так же, весь, следил шагами лес
и душу пасынка водил за своей тенью.
Быть может, путник думал,
перелезая через мост
к холму, ища родной погост,
откуда брёвен груда,
невольно сброшенных с вершин,
как времена самоубийцы,
и кто сидел, в надежде спиться,
и кто разбил его кувшин.
Но что загадка? Некому гадать.
Николенька вновь связывал все жизни
и говорил за них от темноты до тризны,
где сторожили в дальнем детстве мать.
Как в старости прекрасны все мгновенья ―
они дорог до Рима мановенья!
И он, предавшись мыслям пенью,
почувствовал сплетенье
мира воедино.
Темнота
объяла мир и побрала
все эти мира островки:
вот станции последние ларьки,
вот рынок, вечный истукан,
вот воевали с пустотой до первых ран,
то Родина, тут спальные края,
до тучи тянутся дома,
но не поймать им время.
Немая ночь, пустое темя.
Вот зелень, вот автобус белый,
и новый, новый поворот,
где снег лежит, с собой зовёт.
Николеньку тут кто-то вспоминал.
Он это знал, он чтил и знал
святое таинство природы,
и одинокой, и жестокой.
То молнии, кажись.
И сразу вниз.
И сразу вниз.
Помойка, полная окурков
и разноликих штукатурок,
бутылок и про джиннов шуток, ―
всё снова встарь.
Рассеянный Николенька
в роднящихся полях,
потерянность поймёшь ли
проросших троп, семян?
Теперь ты веришь в чудеса
моих, твоих влюблённых слов
и что из лиц, из сцен, из строф
мы человека мастерили в смертный час?
Куда стремишься ты стремглав?
К безднам, к людям, людям.
Идёт народ, безмолвствуя без нас.
Как мысль журавля металлолома
возвысилась над плотью, кровью,
всё высится руина живо, стройно
над твоим шагом беспокойным.
Два огонька в тени громад.
Дракон, дыши,
да лёд, трещи.
А капли почему-то бьют набат.
Вытащить машинку,
поместить листок,
закрутиться, чиркнуть ―
странно это всё,
странно это всё...
...отдохнёшь и ты
в ожидании весны,
в нос бубня псалмы.
Николенькину глупенькую душу
чертили черти, чёрных окромя
чернил, всё ведали и слушали,
просили больше,
доставали нитку из клубка...
Тоскует скорлупа,
тоскует отсечённое перо,
тоскует плёнка,
и нитка та,
не ведая стыда,
всё дальше отходя,
из года в год
тоскует по пелёнкам.
Она дробится, точно тропки,
и в гневе ангельском своём
плетёт запомненные строки,
как ветка плачет, помня дом.
Однажды свистнул чёрт,
как ветер, побелел ―
он время мысли одолел,
запутавшись,
рассеянный в работе.
Он сплёлся сам и озверел,
он нитью стал ―
плетёный человек.
О, безумие природы,
распада вечная черта:
родить из одного
ещё черта.
Вся жизнь смертельна и смешна.
Так много блеска пламени вокруг,
на самом деле...
Не видит их, уснул в объятьях рук ―
Николенька летит в качели.
О город наш, покуда ты
хранишь движений всех черты,
запой над нами песни,
над морем, морем песни
о том Николеньке
в роднящихся полях,
уснувшем под заборами
и снившемся в холмах!
31.10.2021
(прим. именно с этого текста отсчитывается начало Подольской эпопеи — предлагаем читателю игру поиска реминисценций той или иной силы из этого текста в более поздних)
(прим. со временем в рамках #архивное выложим какие-то другие старые тексты, переплавленные во что-то еще)
Смерть Николеньки
В том городе немела ночь,
качали духи колыбели,
о чём-нибудь самозабвенно пели
и лужи убегали прочь.
Машины редкие бродили,
подмигивая сломанными фарами,
а трубы, ветки лапами
всех звёзд с небес достать не в силах были.
Николенька мой вспоминал рожденье.
Как плюшевый медведь, оставшийся не здесь ―
вот так же, весь, следил шагами лес
и душу пасынка водил за своей тенью.
Быть может, путник думал,
перелезая через мост
к холму, ища родной погост,
откуда брёвен груда,
невольно сброшенных с вершин,
как времена самоубийцы,
и кто сидел, в надежде спиться,
и кто разбил его кувшин.
Но что загадка? Некому гадать.
Николенька вновь связывал все жизни
и говорил за них от темноты до тризны,
где сторожили в дальнем детстве мать.
Как в старости прекрасны все мгновенья ―
они дорог до Рима мановенья!
И он, предавшись мыслям пенью,
почувствовал сплетенье
мира воедино.
Темнота
объяла мир и побрала
все эти мира островки:
вот станции последние ларьки,
вот рынок, вечный истукан,
вот воевали с пустотой до первых ран,
то Родина, тут спальные края,
до тучи тянутся дома,
но не поймать им время.
Немая ночь, пустое темя.
Вот зелень, вот автобус белый,
и новый, новый поворот,
где снег лежит, с собой зовёт.
Николеньку тут кто-то вспоминал.
Он это знал, он чтил и знал
святое таинство природы,
и одинокой, и жестокой.
То молнии, кажись.
И сразу вниз.
И сразу вниз.
Помойка, полная окурков
и разноликих штукатурок,
бутылок и про джиннов шуток, ―
всё снова встарь.
Рассеянный Николенька
в роднящихся полях,
потерянность поймёшь ли
проросших троп, семян?
Теперь ты веришь в чудеса
моих, твоих влюблённых слов
и что из лиц, из сцен, из строф
мы человека мастерили в смертный час?
Куда стремишься ты стремглав?
К безднам, к людям, людям.
Идёт народ, безмолвствуя без нас.
Как мысль журавля металлолома
возвысилась над плотью, кровью,
всё высится руина живо, стройно
над твоим шагом беспокойным.
Два огонька в тени громад.
Дракон, дыши,
да лёд, трещи.
А капли почему-то бьют набат.
Вытащить машинку,
поместить листок,
закрутиться, чиркнуть ―
странно это всё,
странно это всё...
...отдохнёшь и ты
в ожидании весны,
в нос бубня псалмы.
Николенькину глупенькую душу
чертили черти, чёрных окромя
чернил, всё ведали и слушали,
просили больше,
доставали нитку из клубка...
Тоскует скорлупа,
тоскует отсечённое перо,
тоскует плёнка,
и нитка та,
не ведая стыда,
всё дальше отходя,
из года в год
тоскует по пелёнкам.
Она дробится, точно тропки,
и в гневе ангельском своём
плетёт запомненные строки,
как ветка плачет, помня дом.
Однажды свистнул чёрт,
как ветер, побелел ―
он время мысли одолел,
запутавшись,
рассеянный в работе.
Он сплёлся сам и озверел,
он нитью стал ―
плетёный человек.
О, безумие природы,
распада вечная черта:
родить из одного
ещё черта.
Вся жизнь смертельна и смешна.
Так много блеска пламени вокруг,
на самом деле...
Не видит их, уснул в объятьях рук ―
Николенька летит в качели.
О город наш, покуда ты
хранишь движений всех черты,
запой над нами песни,
над морем, морем песни
о том Николеньке
в роднящихся полях,
уснувшем под заборами
и снившемся в холмах!
31.10.2021
(прим. именно с этого текста отсчитывается начало Подольской эпопеи — предлагаем читателю игру поиска реминисценций той или иной силы из этого текста в более поздних)
(прим. со временем в рамках #архивное выложим какие-то другие старые тексты, переплавленные во что-то еще)
