48 глава
Милагрос
Мы ещё четыре дня будто прятались от всего мира — гуляли, смеялись, делали кучу мелочей, которые вдруг стали самыми важными. Приехав домой, мы не вернулись к прежней жизни, а начали новую: теперь всё шло в такт друг другу. Умар работал, а я сидела в его офисе, разбирала бумаги, стараясь быть хоть чуточку полезной, и ловила себя на мысли, что просто хочу быть рядом. Пусть это и называлось «личный ассистент» — для меня это значило: я его тихая опора, его тень, которая не даст споткнуться.
Зару Баро снова что‑то стащил и тут же получил от неё по заслугам. Эта девчонка даст ему жару — я в этом уверена. Но в тот день мне было не до их вечных стычек.
Сегодня я не пошла на работу. Осталась дома, сама не зная почему. Голова кружилась, будто мир слегка качнулся и не спешил возвращаться на место, а боль стягивала виски тугим обручем. Потом всё стало совсем плохо, и в какой‑то момент, когда темнота уже подступала, я схватила телефон и еле-еле набрала Умара. Успела только выдохнуть: «Мне плохо…» — и всё погасло.
Очнулась в больнице. В руке — капельница, а рядом сидел он. Умар. Когда он увидел, что я открыла глаза, он будто перестал дышать на секунду, а потом рванулся ко мне и, поцеловав в лоб, прошептал так, что голос дрогнул: «Как же ты меня напугала, русалочка… Ты решила до инфаркта довести меня, да?»
Пока я сбивчиво рассказывала, как всё случилось, как потемнело перед глазами, в палату зашёл врач с анализами. И вдруг эти простые слова прозвучали громче любого грома: «Ну что, родители, поздравляю! Две недели, у вас здоровенький плод в животе…»
Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, а потом смысл наконец дошёл, и меня накрыло волной такой чистой, звенящей радости, что я одновременно и плакала, и смеялась, и шептала: «Господи…» Какая я была нелепая, какая счастливая. Мне было плевать, что я выгляжу глупо. Я была живой, и внутри меня зарождалась новая жизнь.
Умар тут же решил, что на всю беременность меня надо запереть в больнице под охраной. Его паранойя сейчас была такой родной, такой настоящей — потому что за каждым её углом пряталась его любовь, его страх потерять меня. Но врач спокойно, твёрдо объяснил, что риска нет, что мне просто нужно беречь себя. И Умар, хоть и не сразу, но согласился — с тем самым упрямым видом, который означал: «Я всё равно буду следить за каждым твоим вдохом».
Уже на третьем месяце токсикоз исчез, будто и не было его. Вес почти не менялся, и единственное, чего мне хотелось, — папайи. Умар вёз её ящиками, будто это был самый драгоценный груз на свете. «Чтоб моя принцесса не голодала», — повторял он, улыбаясь так, что у меня сжималось сердце. Не знаю, с чего он взял, что там девочка, но он всё время говорил об этом, особенно когда наклонялся и целовал мой живот, будто уже знал этого малыша, будто уже любил его всей душой.
А потом Адам и Рейнара решили устроить себе самую огромную, самую шумную свадьбу на свете. Через месяц мы все гуляли на ней. Кто-то танцевал до упаду, кто-то смеялся до слёз, а мой муж всё равно умудрялся стоять так, чтобы видеть каждое моё движение, готовый в любую секунду подхватить, если я вдруг пошатнусь. Его паранойя теперь была моим щитом.
Но самым пронзительным моментом стал танец, который должен был быть с матерью жениха. Когда ведущий объявил его, мать Адама, сегодня выглядевшая чуть спокойнее, чем обычно, поднялась, думая, что Адам позовёт её. А он вдруг взял микрофон, посмотрел прямо на меня и сказал так громко, что услышали все: «У меня есть только одна мама — та, которая землю грызла ради нас, которая не бросила нас, когда умер брат. Только ты — моя мама, Мили».
У меня, кажется, сердце на секунду остановилось, а глаза, наверное, действительно вылезли из орбит. А потом он подошёл, взял меня за руку и повёл на танцпол. Он обнял меня, и, чуть наклонившись — ведь он был таким высоким, — прошептал мне на ухо, так, что эти слова остались только между нами и всё равно прозвучали как клятва: «Невестка, ты навсегда для меня останешься идеальной женщиной. Ни один человек ещё не был таким значимым для меня.