Вне родины

Иногда меня спрашивают: “Where are you from?” Или «De onde é?», откуда вы. В течение четырех лет ответ меняется в зависимости от того, кто спрашивает, какое у меня утро и на каком языке идёт разговор.

Чаще всего я говорю «из России» и чувствую, как тело чуть подбирается, готовясь объяснять. Иногда «из Москвы», и это звучит легче, почти как «из Лиссабона». Иногда «живу здесь». Это полуправда, которая с каждым годом становится немного более правдой.

Три слова, которыми описывают таких, как я, вроде бы означают одно и то же. Но у них разное направление взгляда. Эмигрант смотрит назад, на берег, от которого отплыл: его приставка значит «из». Иммигранта видят глазами тех, кто принимает: чиновника, соседа, окошка в миграционной службе. Он «в». А экспат, «вне отечества», по словарю тот же эмигрант, но в социальном языке это человек с выбором, контрактом и обратным билетом. Его почему-то не спрашивают, интегрировался ли он.

Я обнаруживаю в себе все три роли. Вечером в русскоязычном чате я эмигрант, с общей болью, общими новостями и общим языком потерь. Днём в очереди за документами я иммигрант, человек с папкой, который старается выглядеть спокойным и чуть меньше, чем он есть. На встрече родителей, где все говорят по-английски, я такой же экспат, непонятный собеседник с интересной биографией.

Наверное можно назвать это персонами или персонажами внутреннего театра-романа. И у каждой персоны есть своя тень. Тень эмигранта — ностальгия, которая иногда превращается в чувство правоты: мы уехали, значит, нам виднее. Тень иммигранта — стыд и желание раствориться, не отсвечивать сильно ни акцентом, ни внешностью. Тень экспата, возможно, самая скрытая: нежелание узнавать себя в «тех мигрантах», отведённый взгляд от людей, у которых нет ни контракта, ни выбора. Привилегия, которая не хочет о себе знать.

Я недавно примерял на упражнении по деконструкции идентичности эти роли. И мне интересно не выбрать подходящее слово, а заметить, как они сменяют друг друга в переживании. Где в тонусе плеч и груди живёт эмигрант? Как стоит иммигрант, на всей стопе или слегка на цыпочках? В каком темпе и с каким взглядом движется экспат?

Отсюда я прихожу к корню patria, к старой триаде, от которой обычно хочется отшатнуться: почва, кровь, принадлежность. У «крови и почвы» тёмная история. Blut und Boden. Этими словами часто объясняли, кто здесь свой, а кого следует изгнать или убить. Но если посмотреть на них телесно, они перестают быть константами.

Кровь — самое подвижное, что во мне есть. Она не хранится, а течёт, и клетки, которые несли кислород в Москве, давно сменились теми, что родились уже здесь. По этой логике я давно португалец. Миграционная служба почему-то с этим не согласна.

Почва тоже не дана раз и навсегда. Это живой слой, который постоянно создаётся корнями, грибницей, червями, распадом прошлогодней листвы. Почвы не бывает без тех, кто в ней и на ней живёт.

А принадлежность — глагол, который притворяется существительным. В контактной импровизации опора не гарантирована, её находят заново каждый раз, когда отдают вес. В соматике есть простая последовательность: сначала отдать вес, позволить земле тебя принять, и только потом оттолкнуться и выпрямиться (yield and push). Отчасти, укоренение в новом месте устроено так же. Вопрос не в том, «отсюда» я или «оттуда», а в том, сколько веса я сегодня готов отдать этой земле. И сколько всё ещё держу на весу, на всякий случай.

Горевание о покинутом никуда не делось. Оно просто стало одним из течений в этой воде.

«De onde é?» — спросили меня вчера снова. Я сказал «de Moscovo», подумал и добавил «mas vivo aqui». Бариста кивнул так, будто это одно и то же. Может быть, для него так и есть. Для меня пока нет.