Терапия как не-экспертность
Под
постом в ИГ с цитатой про “Великих клиентов…” мне написали, что это обесценивание роли терапевта.
Возражение хорошее, и я рад, что оно прозвучало вслух. За ним стоит вопрос, который в нашем цехе иногда задают редко: если работу делает клиент — то зачем тогда я? Что я приношу в кабинет, кроме собственного присутствия?
Мне кажется, здесь спутаны две разные вещи. Не присваивать себе результат — это не то же самое, что считать себя ненужным. Скорее наоборот: присвоение чужого движения и есть слабое место. Терапевту, которому нужно быть автором изменений, трудно удержаться от того, чтобы незаметно подталкивать человека туда, где изменение будет виднее. И почти всегда это направление к его собственному представлению о том, как должно выглядеть выздоровление.
У этого спора есть история длиной в полвека, и проходит она не между школами, а поперёк них. Вопрос простой: кто в этом кабинете считается знающим. В экспертных подходах (спасибо за это напоминание Оле Зотовой) терапевт видит в человеке то, чего тот о себе не знает, и сообщает ему об этом — интерпретация в психоанализе, обучение и протокол в когнитивной терапии, диагноз в медицинской модели. В не-экспертных, прежде всего постмодернистских, знание находится на другой стороне. Андерсон и Гулишиан в начале девяностых так и назвали свою работу: «Клиент — эксперт». Нарративная терапия Уайта и Эпстона исходит из того же: человек — эксперт по своей жизни, терапевт — эксперт по процессу.
Точная фраза, которую я встречал на эту тему, — формула Майкла Уайта: терапевт децентрирован, но влиятелен. Не в центре — и при этом очень влиятелен. Эти две вещи не противоречат друг другу, они держатся вместе, и в этом вся сложность ремесла. Децентрированность без влиятельности — не скромность, а просто плохая работа: человек уходит с сессии ровно таким же, каким пришёл. Влиятельность без децентрированности — это когда мой сюжет постепенно занимает место сюжета клиента.
В моей профессиональной области есть похожая развилка, и она довольно старая. Британская традиция танцевально-двигательной терапии отделилась от американской в том числе тем, что отказалась интерпретировать. Терапевт не связывает движение человека с известными ему фактами биографии и не приводит его опыт к заранее заданной карте психики. Он даёт то, что Хелен Пейн называла подстрочным комментарием к движению: вы улыбнулись, кисти сжались, вы отвернулись от партнёра. И всё — никакого «а это значит, что». Со стороны похоже на отказ от мастерства.
Вторая часть моей работы — держать сеттинг. Время, границы, начало и конец, то, что здесь возможно, и то, что нет. Чем глубже человек готов пойти, тем внятнее должна быть эта рамка: не клетка, а берега, без которых поток просто разливается. Форма не производит встречу. Она делает её возможной.
Так что дело не в том, что терапевт не работает, а работает клиент. Дело в том, что он нужен не в роли автора. Таллман и Бохарт писали об этом ещё в конце девяностых: клиент — главный действующий агент собственных изменений, а всё остальное, включая метод, работает через него, а не вместо него. Мне это кажется не обесцениванием, а довольно точным описанием того, что я вижу в зале и на экране тридцать лет.
И есть здесь ещё кое-что неудобное. Если человек — главный агент своих изменений, то остановиться он тоже может сам. Не потому что я плохо сработал. Просто потому что сейчас он выбрал не идти.
