Собака или крысы? Прижизненно или посмертно?

В понедельник мне дважды сказали, кто загрыз Дементия Варламовича Глотова. Участковый сказал «алабай». Сестра Мавра сказала «судить надо». Обширная потеря мягких тканей лица и шеи расценена как нападение собаки. Оба соврали. Разбор диагностической ловушки.

Летняя кухня товарищества «Тишь». Октябрь, плюс девять. Глотову шестьдесят один. Мавра открыла своим ключом. Последний раз она слышала брата в понедельник, после «Времени», живого и ворчливого. За забором алабай Органчик гавкнул, присел и обделался. Семьдесят кило живого обвинения на цепи, и уже с мокрым хвостом. Следователь Фердыщенко хотел кончить к обеду. Сказал: «Мне от вас, товарищ Распилов, одно. Собака или не собака».

Под подошвой хрустнул помёт. Вдоль плинтуса его лежало щедро, тёмными зёрнами, уже подсохшими по краям. Под печкой нора с залощенным входом, будто её протирали неделями. Мешок с гречкой прогрызен снизу, крупа высыпалась и лежала дорожкой к щели.

Лица не было. От бровей до ключиц мягкие ткани отслоены слоями. Не рвали. Выбирали. Скула голая, желтоватая, с тонкой плёнкой подсохшей сукровицы. Нос провален внутрь, хрящ обнажён и побелел. Язык обкусан до корня, обрубок тёмный и сухой. Глазницы открыты, как бухгалтерские книги на ревизии. Век нет. Хрусталик ушёл своей дорогой, витреус оставил на скуле липкий след, прозрачный и тягучий, будто кто-то менее заботливый облизнулся и забыл вытереть. Зрачков нет. Две чёрные ямы.

Вопрос был не «кто убил», а «кто ел». Собаку от крысы, кошки и человека отличают не кличка на ошейнике. Отличают зуб, след лапы и то, что зуб сделал с тканью. Порядок один. Край, дно, кость, следы вокруг.

У псовых клыки оставляют парные круглые дырки. Расстояние сверяют с межклыковым. Дальше пёс мотает головой, и кожа рвется с мокрым треском. Лоскут сдирается до кости, сосуды изжёваны, край ступенчатый, с бахромой. Пахнет железом и псиной.

Кошка дырявит, а не рвёт. Клыки тонкие, загнуты назад, межклыковое около двух сантиметров. Дырка мелкая и глубокая, как игла, и из неё тихо сочится. Головой не мотает. Бахромы нет. Когти выходят только в деле: четыре параллельные царапины, узкие, сухие, с ровным краем. С кости счёсывает языком, шипами. Когти при этом втянуты.

Крыса не рвёт. Резцы растут всю жизнь, клыков нет, между резцом и коренными дырка. Край фестончатый, с полукруглыми выемками, будто резали по линейке и слегка зажевали. Лоскута не было. Царапины не было. Ела по сантиметру, без страсти, там, где ещё мягко, и бросала, где уже труд.

Прижизненный укус оставляет кровь. Здесь лужи нет. Брызг нет. Сонные под обрывками фасции пустые и спавшиеся, тонкие, как перетёртые макароны. Дно ран пергаментное, буровато-жёлтое, сухое, с лёгким запахом кислого погреба. Мышцы шеи посерели. Живот раздут и уже с грязной бурой сетью сосудов.

Судебный патоморфолог потом написал: кровоизлияний нет, лейкоцитарной реакции нет, дерма гомогенная, прижизненных реакций не выявлено. Шкряб перепечатал: отсутствуют. «Не выявлено» и «отсутствует» звучат одинаково только для тех, кто не слышал, как из второго делают приговор, а из первого отписку. Бумага терпит оба слова. Ткань терпит только одно.
Сердце дряблое, венечные сужены до щели, в одной свежий тромб, тёмный и плотный, как засохшая слива. Calliphora vicina при плюс девяти работает не спеша. Личинки густо улепливали глазницы, белые, подвижные, каждая по своей личной программе. В четверг вывелась та же синяя. Нижняя граница в несколько суток и с понедельничным звонком после «Времени» не спорит. Муха честнее участкового. Ей не надо успевать к обеду.

Повреждения мягких тканей лица и шеи причинены грызунами, посмертно. Признаков повреждений зубами собаки, кошки и человека не выявлено.

Хищника в Мздове вписать легко, если он крупный да на цепи. А вот мелкий зубчик на краю раны ещё увидеть надо, а здесь видят лишь то, что уже решили съесть. Крысы едят не по приговору, а по очереди и очередь у них короче, чем у следователя: к обеду они как раз успевают. Хрестоматийная путаница посмертного артефакта с прижизненной травмой.