То, чего мы не знаем, убивает

Меня пригласили в качестве слушателя на разбор клинического случая — смертельной анафилактической реакции после применения лидокаина. В зале собрались ведущие специалисты по судебной медицине, элита столичной практики — люди, вскрывшие сотни трупов, повидавшие, казалось бы, всё. Я сижу в первом ряду и отчётливо ощущаю запах — не просто пота под мышками уставших от собственной важности экспертов, а чего-то большего: лёгкой сладковатой гнили. Не телесной, нет — моральной. Той, что проникает в воздух, когда коллективное сознание начинает разлагаться под тяжестью собственной непогрешимости. Речь не только об интеллектуальном превосходстве — оно и так на поверхности. Речь о чём-то более глубоком, почти метафизическом: о запахе самодовольства, с ароматом уверенности, будто истина уже найдена, а дело — закрыто. И больше нечего обсуждать.

Лидокаин, конечно, виноват. Он наш вечный козёл отпущения, стоит кому-то чихнуть и сразу виноват он. Как только в деле появляется это слово, лица участников мгновенно расслабляются. Ага, анафилаксия на местный анестетик. Редко, но бывает. Диагноз поставлен, можно расходиться. Проще сослаться на редкую, но благозвучную реакцию, чем признать, что могли что-то упустить. Особенно если упустили очевидное.

А в этом деле вдруг появился ещё один участник — хлоргексидин. Тот самый антисептик, что привычно льётся на кожу перед уколом, будто освящая тело перед ритуалом. И тут началось шоу. Кто-то осторожно, почти шёпотом, предположил: а может, именно он триггер? В зале повисла тишина. Не просто тишина, а особенная, в которой смешиваются недоумение, раздражение и почти религиозное неприятие ереси. Лица «гуру» исказились, будто им поднесли не гипотезу, а что-то непотребное — грязь под ногтями, скверну, достойную презрения. «Хлоргексидин? Аллергия? Да вы что! Это же святая вода операционной! У нас такого не бывает!»

Вот оно. Не аргумент, не анализ, не данные, а вера. Священная убеждённость, что, если чего-то не знаешь, значит, этого не существует. Хлоргексидин — символ чистоты, щита от инфекций, святого ритуала дезинфекции. Как он может быть убийцей? А между тем, в мировой практике хлоргексидин уверенно держит третье место по частоте анафилактических реакций в периоперационном периоде. И значительно опережает по этому показателю того самого лидокаина, на которого мы так привычно сваливаем всё подряд. Это не гипотеза. Это факт, подкреплённый десятками задокументированных случаев, исследованиями, метаанализами. Хлоргексидиновая анафилаксия — реальная, недооценённая угроза, часто остающаяся незамеченной. Клиницисты не всегда её распознают. А судебные медики — не проверяют вовсе. Потому что не верят. А не верят — потому что не знают. И получается замкнутый круг: не ищем — не находим. Не верим — не видим. А реальные люди умирают от жидкости, которой мы бездумно обрабатываем их кожу, убеждённые, что стерильность не может пахнуть смертью.

Я чуть кофе не выронил, когда один из коллег, робко выступив, напомнил о международных регистрах. В ответ — лишь скептические усмешки и фраза, сказанная с таким сакральным спокойствием, будто речь шла о божественном откровении: «За всю практику ни разу не видели анафилаксии на хлоргексидин». Естественно. Что бы видеть, надо знать. Мы ищем только то, что знаем. А то, что не знаем, просто исчезает из поля зрения.
И пока одни спокойно ставят диагнозы, опираясь на привычные шаблоны, другие — умирают. Не от мифической реакции на лидокаин, а от реальной аллергии на то, что мы считаем безупречным.

Если мы не проверяем гипотезу, потому что «такого не бывает», как мы можем быть уверены, что этого действительно не происходит?

Интересно, сколько из тех, кого мы исследовали, мог погибнуть от анафилаксии на хлоргексидин? И фиксировали ли мы это вообще?

@Записки Сун Цы