Словарь холода

Был я однажды в одном из наших судебно-медицинских отделений — на краю села, в глухом уголке родины. Не отделение, а скорее покосившаяся деревянная избушка с облупленной вывеской и вонючим подвалом, куда местные таскают мешки с телами, будто картошку с огорода. Морг? Скорее смесь склада, лаборатории и заброшенного храма, где смерть давно перестала быть таинством — теперь это рутина.

Разговорился с судмедэкспертами, санитарами. Один из них, глядя на мешок, уже источавший запах, способный убить скунса, с лёгкой усмешкой бросил: «Вкуснятина». Так начался мой разговор о языке морга — странном, жутковатом сленге, рождённом среди холода, конденсата и разложения. Языке, где трупы — не люди, а безымянные грузы, а смерть превращается в кулинарию, фарс, игру.

Сегодня был «бомбаж» — тело, раздутое гнилостными газами, как перегретый котёл. Кожа в сетке тёмных сосудов, из которой сочится жёлто-зелёная жижа. Санитар делает разрез — и тело рвётся, фонтан экссудата бьёт в потолок. Кто-то ругается, кто-то смеётся. А кто-то, вытирая брызги, говорит:
— Ну и вкуснятина. Пальчики оближешь.

«Вкусняшки» — так они называют содержимое желудка: полупереваренную гречку, таблетки, кровь, кал. Всё это вываливают на стол, будто из раковины. Вонь — такая, что нос будто покрывается коркой.
— Вкусняшки, — говорят. И ставят рядом чашку с кофе, как будто обсуждают завтрак.

Привезли «живчика» — труп бомжа, лежавшего в канаве. Под кожей — движение: миллионы опарышей пульсируют, перекатываются волнами. Глаза выедены, рот и ноздри забиты личинками.
— Живчик — в ударе, — говорит санитар. — Сегодня бодрый.

В подвале, где трупы лежат в ящиках, как в морозилке, «зоопарк» — не метафора. Это тело, покрытое блохами, клещами, грибком, с гнездом мышей в грудной клетке. Паразитов сметают щёткой. Никто не удивляется. Просто день идёт своим чередом.

В лесу нашли «суповой набор» — череп, рёбра, позвонки, разбросанные среди веток, как овощи.
— Ну что, будем варить бульон? — спрашивает санитар, натягивая перчатки.

Пожар принёс «шашлык» — обугленные руки, кожа как корка, мышцы, обнажившие кости.
— Люля-кебаб, — говорит эксперт, делая разрез.
— Пирожок, — добавляет санитар, когда мозг трескается, будто тесто в кляре.

После ДТП собрали останки: голова на обочине, кишки в радиаторе.
— Ну и кегли у вас тут, — вздыхает санитар.
— Кеглефрагменты, — уточняет эксперт.
Никто не смеётся. Никто не улыбается. Просто рутина.

А в углу, в ящике — «марсианин»: тело из болота, полгода пролежавшее в тине. Кожа — зелёная и покрытая серым твороженным студнем, глаза — мутные, черты стёрты. Не человек. Скорее — нечто, что могло бы выползти из трубы или с другой планеты.

Мы смеёмся не потому, что всё равно. Мы смеёмся, чтобы не сломаться. Когда каждый день — тело, а не человек: его взвешивают, фотографируют, распиливают, оформляют. Когда смерть сводится к процедурам и отчётам, смех становится щитом.

Если вам не по себе от этих слов — значит, вы ещё не привыкли.
И, наверное, это хорошо.
Привыкать не стоит.

@Записки Сун Цы