В последнее время пристрастилась к главному аргентинскому десерту – вареной сгущенке, dulce de leche. Каждый раз в магазине уговариваю себя не брать еще одну банку – хотя новая с воздушными пузырьками – отвал всего. Это, возможно, не самое изысканное лакомство, но, кажется, dulce de leche – как прустовская мадленка отправляет вас в детство, которого у вас никогда не было. 

Я не рождалась в Буэнос-Айресе, не ходила в школу в белом халате – здесь это что-то типа формы –  меня не посылали в лавки к зеленщикам и мясникам, я не знала по имени их, а они меня, не говорила на этом рассыпчатом испанском с итальянскими самолетом вверх взмывающими интонациями. 

Не читала комиксы про Мафальду, самую рассудительную девочку в мире, не шла в тумане из школы домой по брусчатке Сан-Тельмо мимо ста старых особняков – все с привидениями. Не ела пиццу на берегу Рио-де-ла-Платы. Не давала в девять лет клятву аргентинскому флагу – “обещаете ли вы быть свободными и справедливыми гражданами, которые принимают с солидарностью всех, кто населяет эту землю, во всех их различиях?”. Не ездила летом в пампу –  бесконечная зеленая степь – не училась кататься верхом, не считала старую роскошь привычной, не читала Борхеса, не каталось на машине под аргентинский рок. 

Мои бабушка и дедушка не приезжали сюда на трансатлантическом лайнере из испанской деревни. Или из белорусского местечка. Не открывали тут бары с музыкой и шляпные магазины. 

Но эта штука с таким наивным, сливочным, жженым вкусом –  как крем от домашнего наполеона, оставшийся на стенках кастрюли, –  сама загружает в тебя недостающие файлы. И ты как будто сразу знаешь, как оно было. Все равно ведь аргентинцы – как говорят они сами – nacen donde quieren. Рождаются там, где хотят.