Продолжение 2️⃣➡️
Почему вообще возможно говорить о травме в контексте Страстей Христовых? Принято считать, что исследования травмы начались с Зигмунда Фрейда. Тогда травма рассматривалась как нечто, затрагивающее только одного человека, но по мере того, как теория травмы расширялась, стало ясно, что травмированными могут оказываться целые коллективные группы и культуры. В исследованиях культурной травмы изучались долгосрочные последствия травмы для нескольких поколений после такий событий как Холокост, Великая Отечественная война, рабство американского народа, 11 сентября. Исследователи стали изучать, как эти события сказались на группах и коллективной идентичности.

Исследователь Сергей Ушакин выделяет несколько моделей работы с травмой, и одна из них является моделью травмы как консолидирующего, то есть объединяющего, события: «Травматические события являются «механизмом социальной консолидации и дифференциации. Способность признать «общность боли» служит основой солидарности пострадавших; одновременно «опыт боли» выступает социальным водоразделом, символически изолирующим «переживших» от «всех остальных».

Также можно обратиться к словам Джеффри Александера, который пишет, что события могут быть травматическими не из-за их действительной опасности в реальной жизни, а из-за разделяемого многими людьми убеждения, что они таковыми являются. Более того, культурную травму вызывает восприятие и интерпретация события, а не событие самого по себе. Представителям культуры не обязательно непосредственно пережить событие, чтобы оно воспринималось как травматическое, и включение рассказа о событии в историю культуры влияет на самоидентификацию представителей группы.

🔸Теология травмы сегодня старается по-новому осмыслить евангельскую историю как историю травмы, в том числе смотря на Евангелия как на рассказ свидетелей травматических событий, а на их письменное изложение как попытку осмыслить распятие Иисуса.

⏩ Когда происходит травматическое событие, нарушается идентичность или целостность сообщества: когда распяли Иисуса Христа, с одной стороны исчезла опора первых христиан буквально в фигуре Христа, с другой — она появилась, поскольку произошло Воскресение, которое все же является центром христианской идентичности. Раны воскресшего Христа могут быть переосмыслены через призму травмы, свидетельствующей о длительных последствиях страданий. Воскресение дает надежду на преображение, но не стирает следы травмы. Это переосмысление признает реальность страдания и в то же время подтверждает возможность исцеления от травмы, ведь смерть не является концом жизни, она – начала новой, вечной жизни.

✝️☦️ Говоря о христианском кинематографе, важно обратиться к иконографии как классической форме христианской визуальности и важно обозначить различия православной и католической традиций. Хоть для обеих традиций центральным событием является Пасха, западное Христианство делает акцент на телесных муках Спасителя, а смотря на православную иконографию мы можем обнаружить лакуну в изображении телесных мук и страстей, поскольку Спаситель изображается бесстрастным и спокойным, уже преодолевшим телесные муки. Если же традиции и ритуалы православной церкви служат способом запоминания и проживания опыта и крестного пути Христа, то кажется, что исключать аспект телесных мук — невозможно. Особенно учитывая, что Великий пост сам по себе является «воспоминанием» и подражанием посту Спасителя, а Евхаристия (причастие) тоже совершается в воспоминание о нем.

Фильм Мэла Гибсона и кино в целом может быть полезным инструментом для соединения трансцендентального общения с Богом через молитву и воспомниания, проживания его телесных мук, что поможет прожить травматических опыт, вспоминая о страстях Христа. Кино помогает воспринимать эти события не как отдаленную историю из книги или через службу в храме, где часто не ясно, о чем идет речь на церковнославянском языке, а смотреть на путь Иисуса Христа как на реальный.