В своих работах Сергей делает распространенный и понятный ход: интеллигенция описывается как группа, которая (а) имеет свою более-менее автономную сферу деятельности, (б) эта деятельность скорее оппозиционна власти, точно дистанцированна от нее. Поэтому под «субъектностью интеллигенции» понимается деятельность различных объединений типа Российского географического общества, ВООПиК и СФК (РФК), а также публицистическая активность поздне/пост-советских краеведов, их ответы на письма читателей и т. д.
Но у «интеллигенции» есть своя проблема. Как очень справедливо отмечает Екатерина Мельникова:
«Как правило, исследователи ограничиваются дескриптивной характеристикой или вообще полагаются на самоочевидность используемой категории [...] Исследования, посвященные собственно “советской интеллигенции”, не только не предлагают какого-то единого определения этого понятия, но и далеки от консенсуса в отношении того, с какой стороны подходить к его определению»
На этой неопределенности мы и хотим сыграть. Кажется, что субъектность гуманитарной интеллигенции в области формирования исторической памяти можно рассматривать, не только исследуя различного рода гражданские объединения, но и приближаясь к фукольдианской связке «власть и интеллектуал».
С одной стороны, наши полевые выезды подтверждают достаточно очевидную идею: определенная часть локальной гуманитарной интеллигенции активно пользуется институциональной инфраструктурой, которая создается и поддерживается официальными властями. Кто-то становится советником региональных политиков по профильным вопросам, кто-то возглавляет крупные культурные учреждения, кто-то занимает места в разнообразных экспертных комиссиях при органах власти. И именно эта опора позволяет проводить решения в области исторической политики (пусть и небольшого масштаба).
Таких примеров много, но остановимся на 2-х из исследования Барнаульской кульурологической комиссии. В отличие от многих городов в постсоветский период в Барнауле не выстраивается большой публичный нарратив об истории дореволюционного купечества, хотя материала хватает. Не знаю о всех причинах этого, но, например, идея об установке мемориальных табличек в честь наиболее крупных купцов была заблокирована очень авторитетным академическим историком. На заседании комиссии он выступил с докладом о том, как купцы предположительно финансировали японскую армию в Русско-японской войне, и от идеи публичной коммеморации «не-патриотов» быстро отказались.
Другой член этой же комиссии рассказала о том, как эксперты заблокировали установку памятных табличек на домах умерших глав краевых отделений КГБ И МВД СССР. Не вдаваясь в подробности, она объяснила:
«В нашем поколении еще много разного помнили об этих людях; так что решили не делать из них слишком рано героев».
Есть и другая сторона вопроса. Один из источников для рекрутирования муниципальных управленцев - школы, т. е. люди, прошедшие через местные педагогические ВУЗы. Не один раз с нами было такое: в один день мы берем интервью у крупного городского чиновника, а через пару дней идем к авторитетному местному интеллигенту, который лет 20-30 назад был либо классным/научным руководителем, либо просто преподователем у городского чиновника. Даже если не пользоваться экспертной инфраструктурой, то неформальные связи научного руководителя с учеником остаются, а поэтому бывший руководитель может просить о чем-то, например, присвоить школе имя умершего директора (и по совместительству своего друга).
И даже те самые организации типа СФК и ВООПиК часто напрямую связаны с органами власти, как показывали в своих лекциях Николай Митрохин и Роман Абрамов о РФК и Георге Мясникове.