Оч. 4

Нечуткие ко времени люди садились в вагон метро, провожая меня от дома до самой конечной. На работе, – уже не припомню, что я делал на работе, – было серым-серо, шагали люди, нечуткие ко времени. Недовольные, вредные, реже – добрые, но боязливые, опасно вежливые. После работы я шагал вдоль Гончарной и дальше по Яузской, в ту сторону, где все стараются жить обостренно и ярко, где нет дней недели, где бродит чистопрудный черт, и на туристических лошадей взбираются пьяные, покрытые густыми темными челками нечуткие подростки. Я не чурался их, и всё же обходил стороной, любопытно глазея. Бездомный с пакетом сел на лавке около известного бара, говорил девушке в черной тунике, что люди перестали чувствовать времени, она кивала ему с нежностью во взгляде, пусть он и не признал в ней саму Смерть, а вежливость её, – как размалеванную тушь-синицу, – за последнюю ласку перед гибелью. Он только крепче сжимал свой пакет. И кругом лоснились лица, сидящие на проходных верандах, но рядом с их праздностью, за теми же столиками, сидела маленькая Растерянность, маленькая Боязливость, и приходилось придерживать тарелки с закусками, бокалы с вином, кабы их не унёс порыв шумного ветра. Напоследок, стоя за барной стойкой, нечуткий мира сего спросил: а можно атомный поджопник? Потом его убили. Уставший от прогулки, я спустился в метро, в вагоне сидели страшно похожие на меня люди, они читали новости, играли в три в ряд, смотрели на серые полы вагона. Доехав до конечной, вагон взорвался.

1 июля, Покровский бул., +27°, вечер.