Оч. 3

Перед тем как пошёл дождь, дрозд-рябинник сидел на краю скамейки, а бездомный торговался с неравнодушным прохожим, требовал милостыни кратно больше той, что прохожий вынул из сухого кошелька и, не пересчитывая, вложил в бездомную еле теплую ладонь. Коричневые сигареты, сказал бездомный, тоже не люблю. А неравнодушный прохожий совсем запутался: ни добра, ни нетерпения сердца, чем я занят? Сутулый, заправленный в штаны академик бубнил, потирая лысину, подёргивая сизоватую бородку: после Державина не было поэта в России, после Наполеона – не было истории, – ждал своего эфира на федеральном канале, стоя в подземном переходе, выпрашивая провод тайп-си у неравнодушных прохожих. Постояльцы моей тихой гавани, кофейной пристани, где не хрустит железнодорожный щебень павелецкой, где тихие дворики хранят тайну замоскворечья, заходят по двое, пьют флэт или фильтр, порой смеются. Когда история закончилась, у меня спросили: по чём булочка с корицей? А мимо Большого Устьинского моста нёсся паром и скандировал: Москва никогда не спит. В тихой заводи между Бахрушина и Татарской вдруг пошел дождь. Обращаюсь ко всем мертвецам, пилигримам и узникам: после истории пошёл настоящий дождь. Это значит, что вы не зря гибли или странствовали, или были заключены.

14 июня, ул. Татарская, +15°, ливневый дождь с грозой.