ашдщдщпштщаа

Отличная выставка «Остановиться и оглянуться» в галерее фонда «Московское время» — крутейшие фотографии Игоря Стомахина и «пластилиновая архитектура» Алексея Микулина, «диалог двух мастеров». Стомахин великий, но я шел на Микулина, чтобы увидеть его работы вживую. Выставка до 22 августа, вход свободный.

Неделю назад осознал, что я не могу пропустить большой летний концерт «Мегаполиса», и импульсивно купил билет в Москву. Первым отделением они сыграли песни проекта Zerolines, которые я впервые услышал в тех же «16 тоннах» 10 лет назад, после чего был уже классический «Мегаполис» с офигенными сюрпризами на бисах — «Звёздочка», «Мосты», «40 ночей вальса», «Утюг». Нестерову долго не хотелось уходить со сцены, это было волшебно: «Не откладывайте ничего на потом, живите сейчас». Счастлив, что решился и прилетел, не отложил. Это мой 19-й концерт «Мегаполиса» за 30 лет любви к нему, нужен 20-й.

В рубрике «Пересмотрел» — «Курьер», перестроечный хит, в котором «слышен треск эпохи застоя». Не помню, как относился к фильму, когда был помоложе, но сейчас мне кажется, что это кино вообще не про «отцов и детей». И согласен с мнением, что Иван «не принадлежит ни тому миру, ни другому, в конфликте поколений у него нет своего лагеря». Взрослые и подростки одинаково уставшие и несчастные. Катя закрывает за Иваном дверь после знакомства и молча садится на диван — скучать. Работникам редакции «Вопросов познания» абсолютно пофигу и на познание, и на вопросы. Базин о пальто мечтает, не потому что он простывает зимой — ему не о чем мечтать. Всем всё надоело, застой — отстой, и финал с этим молодым солдатом из Афганистана потому и великий, что напоминает Ивану и нам: а ничё тот факт, что прямо сейчас где-то идет война, а вы тут в своей Москве с жиру беситесь? И вряд ли в ремейке 40 лет спустя мы увидим что-то подобное, а жаль. И показательно, что камео Федора Дунаевского в ремейке не будет: «не сошлись по финансам».

Дэниел Роэр описывает свою философию документалиста так: ничего не может пойти не так, есть только проблемы, которые надо решить. Звучит как мантра, пока не поймешь, что на самом деле это структурная позиция: мир — это не то, что нужно контролировать, а то, что нужно читать. Умение читать его, находить сигнал внутри шума — это и есть работа Роэра.

https://scriptmag.com/creating-harmony-out-of-chaos-a-conversation-with-tuner-co-writer-and-filmmaker-daniel-roher

Я ждал «Настройщика» с появления анонсов «Сандэнса», но не ожидал ничего особенного, а кино оказалось прямо очень хорошим, рекомендую.

Петербург оказался полностью захвачен Лучом. На дорогах стояли пробки из брошенных автомобилей. В них попадались скелетированные трупы, иногда в очень странных позах; одни были насажены на рукоять переключения скоростей; у других в районе груди торчали стекла, а руки застыли так, будто они сами нанесли себе эти удары. Дороги, многоквартирные дома, детские площадки, магазины, стадионы — все заросло высокими деревьями. Словно лес рос тут уже полвека, не меньше.

Эвакуации отсюда никакой не было. Несмотря на то что городское руководство не было моментально уничтожено, как в Москве, беженцы потом рассказывали, что чиновники просто сбежали. Никто из них не выступил с экстренным предупреждением, не говоря уже о координации работ по спасению. На второй день катастрофы, когда выяснилось, что Луч быстро распространяется, люди начали уезжать сами. Автобусов не хватало, поезда переполнились и не двигались, на трассах выстроились пробки, самолеты не вылетали из-за разрушения навигационных систем. Многие уезжать отказывались: «Куда нам ехать, нас там не ждут», «Чего только этот город не пережил, справимся».

Экспедиция Юрия Кучерова сначала прошла через торговый центр у кольцевой дороги. Исследователи не бывали в таких уже больше пяти лет (а ведь когда-то — почти в любые выходные: шопинг, фудкорт, кино, иногда каток). Освещение не работало, они включили фонари. Кучерову все вокруг — масштабом и тенями — напомнило Морию. Водя фонарем по вывескам, он вспомнил, что еще до Луча торговые центры в стране пришли в упадок: бренды, работавшие тут десятилетиями, ушли, помещения стояли пустыми или заменялись фейковыми альтернативами с нелепыми названиями.

Группа забрела в гипермаркет. В овощном и мясном отделах за эти годы уже исчез запах тухлятины. Исследователи прихватили чипсов, шоколадок и газировку. Несколько минут подурачились на фудкорте, играя в продавцов и покупателей. Попримеряли костюмы, рубашки, платья, часы, туфли, которые раньше казались люксовыми. В одной из кабинок они обнаружили два повешенных на джинсах скелета. Через минут тридцать экспедиция уже вышла с другой стороны здания и отправилась к Неве. Идти вдоль воды безопаснее.

Настя знала, что Кучеров прожил прожил всю жизнь в Петербурге, а до Луча работал в лучшем, по его словам, книжном магазине в мире — «Подписных изданиях». Он как-то описывал ей помещение, атмосферу, лестницу, кофейню, детали так, что ей сразу захотелось там оказаться. Удивительно, она так много раз бывала в городе, но туда не заходила.

В последние месяцы Лозова и Кучеров много общались об экспедициях и галлюцинациях, о книжках и кино. В долучевской жизни она была журналисткой, он работал в книжном, много общего. Ничего романтичного между ними не происходило, хотя Настя и чувствовала это забытое напряжение и замирание воздуха, когда они находились рядом. Читая его отчет, она радовалась, что друг смог оказаться в родном городе, дома, пусть и полностью захваченном и опасном.

Вот что было написано в отчете дальше:

Вдоль Невы группа начала движение на север; меньше чем через час мы оказались на площади у Московского вокзала. Как и на других зараженных территориях, тут везде появился лес. Он пророс через поезда, рельсы, здание вокзала, палатки с пышками, через Невский проспект. Понимаю, что не имеет отношения к делу, но на асфальте и столбах по-прежнему висят объявления о секс-услугах. По Невскому мы прошли мимо моего бывшего места работы — удивительно, но все книги остались на месте, только запылились и пожелтели. Мы взяли по несколько книг (я — Дэна Симмонса). Когда я завис в зале с нонфикшен, Катя и остальные позвали меня в отдел с русской литературой. Они показали на следы: отпечатки и на полках, и на книге Мамлеева, будто ее кто-то брал и рассматривал. Я переспросил, может, это кто-то из наших, но все сказали, что не подходили к этому стеллажу. Мы коротко обговорили, что нужно держать наготове не только «Мухоморы», но и огнестрельное оружие. Я сказал, что сложно поверить, что спустя столько лет волн Луча мог кто-то выжить, но с очень небольшой вероятностью здесь могли остаться мародеры или беженцы. <…>

Москву и москвичей летом 2022 года уничтожил фиолетовый луч, ударивший не извне, а откуда-то из-под земли. Эпицентром, судя по всему, стал Битцевский лес — его фрагменты Луч, оставшийся на месте катастрофы гигантским столбом в небо, «копипастит» на зараженные территории. Площадь поражения становится с каждым годом всё больше. Фиолетовый свет Луча материализует чертей, леших, русалок, колобков и других фольклорных существ, но главное — вызывает галлюцинации: люди в чужих телах проживают по-новой трагические события российской истории, а та на них, увы, богата.

Постапокалипсис «Луч» Даниила Туровского — не только отличный жанровый роман, но и (как «Табия тридцать два», например) способ поговорить о травмах нации. Нет, мы не уникальны, и финал книги это подтверждает (самое слабое её место), но у государства свои отношения с прошлым и памятью.

Вовремя прочитал: «цензурные купюры» не помогли, Туровский пишет, что «ЭКСМО» изъяло весь тираж после очередного доноса. Потому что говорить о травмах в России запрещено.

Люба схватила меня за руку и потянула вглубь. Она оказалась неожиданно сильной. Мы с Любой были как тупой нож, который вдавливается в твердый и колкий кусок шербета.

Белые шарики с надписью «Перевыборы» качались и толкались над обычными человеческими головами. Они были как воздушные головы-дубликаты, вынесенные за пределы тела и предназначенные для политических идей.

Мужчина со сцены прокричал слово «резолюция». Сцены было не видно, но я представляла, где она. Голос протолкнулся через микрофон, провода, колонки и потому повис над всем проспектом. Толпа добавила свои голоса, и все они слепились в ревущий ком.

Слева от себя я увидела пять женщин, их рты были заклеены белым бумажным скотчем. Они стояли неподвижно и смотрели гордо.

Освобождение политзаключенных.

Ком из голосов нарастает.

Аннулирование результатов выборов.

Шум делается таким огромным, что вот-вот взорвется. Я хочу остановиться и согнуться, но Люба продолжает тянуть. Иду за ней, сплющивая свое тело о другие тела.

И новые выборы в Госдуму!

Рев затапливает всех людей на проспекте. Я совсем не могу дышать и дергаю Любу, выплескивая все свои силы в руку.

Настюш, ты чего, — спрашивает Люба.

Постой, постой, пос… — говорю я.

Никогда не видел такой политики, — верещит дед неподалеку.


Человек со сцены говорит, что сейчас выступит тот, кто был освобожден накануне после пятнадцати суток ареста. Я медленно дышу носом, оглядываюсь, начинаю рассматривать людей вокруг. Вижу парня, одетого точь-в-точь как Гарри Поттер. В волшебной шляпе, мантии и круглых очках. Его рот тоже заклеен. Пытаюсь разгадать, зачем парень надел такой костюм.

Привет бандерлогам от сетевых хомячков, — кричит новый человек со сцены.

Люди вокруг смеются и тоже кричат. Люба стоит рядом и смотрит чуть наверх. Она серьезна. Я поднимаю голову, чтобы не видеть лиц.

Мы боялись, что будет эта гадкая фраза: пришли, покричали и разошлись, — говорит человек со сцены.

Я много раз видела его в соцсетях и пару раз смотрела видео с ним. Я представляю, как сейчас выглядит его лицо и в какую позу он встал.

А вы покричали и не разошлись, — орет человек со сцены.

Ему отвечают: да! Я все еще смотрю наверх, я вижу плакаты и флаги. Больше всего — портретов. На каждом из них написано что-то яростное или издевательское. Начинаю присматриваться. Вижу, что на ближайший ко мне портрет приклеили что-то полупрозрачное и трепещущее.

Не забудем, не простим, — выкрикивает человек со сцены.

Толпа гудит, ревет, хохочет.

Не забудем, не простим, — выкрикивает он еще раз.

Все люди, слева, справа, сзади, с белыми ленточками, белыми шариками, белыми плакатами, кричат то же самое. Они повторяют эту фразу. Я не понимаю ее. Не забудем, не простим. Мне никогда не было так тесно и страшно.

Я осознаю, что на ближайший ко мне портрет приклеен растянутый презерватив. Присматриваюсь к другим портретам и понимаю, что презерватив — настоящий, нарисованный или запакованный в словесный каламбур — есть почти на каждом.

Я не верю, не понимаю. Презервативы, растянутые, дрожащие из-за ветра, бросаются на меня, сгущаются. Я начинаю чувствовать такой сильный стыд, что он наваливается на страх. Они борются между собой. А я бегу, не оглядываясь на Любу.

Я не вспомню, как доехала домой. Но потом прочту эсэмэску, которую сама отправила Любе почти сразу после побега. «Стало плохо, прости. Ушла. До вечера».

После митинга я просплю два дня. Проснусь один раз, чтобы заверить Любу, что все хорошо. Еще один — чтобы попрощаться с ней перед ее отъездом. Три раза, чтобы поесть. Много раз попить. Столько же — в туалет.


Потом мне скажут, что в тот день было около ста тысяч человек. Я начну часто гуглить название проспекта и дату, чтобы посмотреть фотографии. Но через пару месяцев перестану, потому что навсегда запомню, как все выглядело. Спустя много лет те фотографии несколько раз помогут мне представить, сколько это — когда погибли тысяча, пять тысяч, десять тысяч человек. Я буду рисовать в голове ту толпу и придавать ей объем, чтобы она получилась как живая. И после этого мысленно обводить части. Одну сотую, одну двадцатую, одну десятую.

Студентка журфака МГУ Настя тяжело переживает первый год в Москве — одиночество, комплекс провинциалки, неумение дружить, попытки найти себя, созависимые отношения, тоска по оставшейся далеко семье, депрессия. Полный набор. Автор её еще и помещает в конкретные временные рамки — от «рокировки» осенью 2011 года до «Болотного дела» летом 2012-го. «Теперь я вижу, что в тот год все сошлось и происходило одновременно. Это был год начала и конца, пика и спада. Год отражал сам себя, а я отражалась в нем». Как роман о взрослении, токсичной дружбе и обретении себя, «Течения» Даши Благовой прекрасны, но исторический фон придаёт книжке дополнительный объём: так, митинг на Сахарова показан глазами героини, и это идеальный пример остранения. Даша родилась, училась и даже работала там же, где Настя, но настаивает, что их объединяет только «ощущение потерянности, которое она когда-то испытала сама в чужом городе и сумела ей передать». «Сумела» — скромно сказано: страницы им едва ли не пропитаны; большая литература, серьезно.