Forwarded from КОНКУБ
В предыдущем посте Илья поделился тем, как упакована отсылка в его работе, и я, принимая приглашение также поделиться примером парадигмального подхода к созданию текстов, выбрал такой тег, как историчность.
В этом году у меня вышел рассказ «Пара эпизодов из жизни изобретателя Кулибина» — сначала на бумаге в журнале «Процесс», потом — на экране в журнале «Дискурс». Автор аннотации к последней из этих публикаций акцентировал вымышленность моего текста, апеллируя к тому факту, что у меня изобретателя Кулибина зовут Иван Иванович, тогда как в действительности у него было другое отчество.
Но этот акцент иллюстрирует лишь тот факт, что в моем случае не была считана та самая отсылка, принципиально никак не упакованная — почему это и нельзя назвать парадигмальным подходом, это подход собственно модернистский.
Однако общий message автора аннотации в заострении нереальности описанных событий диктуется по-прежнему media этого message: раз это фикшн, то это «неправда», ну или, говоря постмодернистским языком, поскольку это текст, это не реальность.
Между тем, в моем обращении к историческим эпизодам весомая доля игры автора заключается в том, что вымысла-то как раз особенно и не было, но соответствие рассказываемых событий клише «фантастического» или абсурдного подталкивает читательское восприятие к автоматическому суждению о том, что перед ним или просто юмористический, или постмодернистски-«стебный» рассказ.
Разумеется, самый смешной комик выступает с наиболее серьезным лицом, и рассказ-то действительно комический, тем не менее, рассказчик предстает перед наррати в наивной простоте, он-де пересказал исторические анекдоты про Кулибина, а отчество забыл, ну и там приврал для красоты какие-нибудь подробности вроде диалога с царем.
Перед читателем же, как мы поняли по аннотации, предстает фигура некоего играющего автора: дескать, мы знаем, как было на самом деле (можем спросить у робота, в крайнем случае), и просто друг другу подмигиваем, зная «правила игры».
Однако моя конструкция получается фрустрирующей и с той, и с другой стороны, поскольку игра в том, что автор не блефует, а читатель, думающий, что автор блефует или просто развлекает, не расположен уловить зазор между интенциями акторов.
Более сложная картина была развернута в моей мениппее «Приключения Бахтина», вышедшей в 2024 г. в журнале «Альдебаран» (оба упомянутых текста я надеюсь напечатать в следующем сольном сборнике, когда б он ни вышел). Там, помимо рассмотренной выше диспозиции (впрочем, я не знаю, какова новизна обнаженного здесь приема, antic disposition — стратегия традиционная), конструкция элементов текста усложнена из-за давления памяти жанров: поскольку это не сборник анекдотов о Бахтине, а именно мениппея, причем в том виде, в каком он сам ее смоделировал.
Помещение самого Бахтина внутрь повествования связано не только с выполнением чеклиста, им самим заданного (как бы ТЗ на мениппею), но и с вышеуказанным перечислением анекдотов: здесь также не стебется и не сочиняет ни автор, ни рассказчик, даже анекдоты не подгоняются, скажем, под основные труды ученого — труды вкладываются все теми же отсылками, не замаскированными примерно никак (ну или вовсе сведенными до классических фигур вроде аллегории Бахтина, поднимающегося и спускающегося по лестнице).
Таким образом, искренность в рассмотренных текстах становится тождественной историчности. Поэтому в них так важна форма, ведь просто пересказать исторические факты — еще не проза.
Иван Чернышев
