в мае-июне для (многострадальной) диссертации прочитал два обзорных текста, стремящихся объять необъятное или, по крайней мере, представить срез разрозненных теоретических проектов, достаточно произвольно помещенных под классифицирующие означающие: "Годы теории" Джеймисона и "Темные теории" Хаустова.
при общей схожести замысла практически любых обобщающих или даже популяризаторских работ (особенно в области так называемой философской теории) остановимся на различиях в архитектонике текста и позволим некоторое брюзжание, оно же - критику эксплейнеров, основывающееся на этих различиях.
оптика Джеймисона, левая по определению, предпочтительнее здесь по крайней мере в попытке эксплицитно ввести в измерение (мета)теоретической работы измерение политическое.
левые симпатии очевидно считываются и добавляют очков
рассматриваемые проекты французской теории, пусть и существенными оговорками, живут своей жизнью в рамках левого джеймисоновского прочтения, что позволяет интенсифицировать читательский экспириенс - побудить к прочтению чего-то сверх + выработать активное согласие / несогласие с предлагаемой политической и, следовательно, эпистемической позицией.
построение работы Хаустова претендует на академически беспристрастное изложение, и очки, как представляется, проигрываются.
деполитизация изложения, его видимая нейтральность, мистифицирует и секуляризирует изложение больше, чем если бы "карты уже были на столе".
поставленная во введении книги гипотеза о конце человеческой исключительности, разрушении субъект-объектной схемы доказывается последовательно и, в общем-то, верно, но одновременно редуцирует рассматриваемые "темные" проекты до собственного поставленного "светлого" теоретического предела.
читатель становится в парадоксальную герменевтическую позицию при которой дальнейшее чтение убавляет понимание через видимое достижение полноты понимания.
возьмём за исходную посылку уже избитый постсруктуралистский тезис, в соответствии с которым смысл никогда не обретается полностью, никогда не достигает прозрачности и непротиворечивости, он всегда откладывается, скрывается в текстуальных лакунах и разрывах.
добавим сюда же заведомо ограниченное нуждами заметки и не слишком точное правило герменевтического круга. понимание прочитанного как целого достигается через понимание его частей и одновременное сопоставление понимания этих частей с читательским целым пред-пониманием.
поясним. читатель подступается к чтению работы из некоторой области знания, знакомой ему плохо или незнакомой вовсе, с уже-заданным пред-пониманием, которое основывается на корпусе прочитанного из смежных или даже отдаленных областей.
столкновение с частью, объясняющей нюансы этой области, побуждает его свериться с уже имеющимися представлениями и либо скорректировать или даже полностью пересмотреть их на основании новых вводных, либо удостовериться в их верности.
эта операция повторяется для каждой следующей части, из которых и состоит целое текста.
в случае с книгой Хаустова обе посылки не выполняются.
смысл ускользает от читателя не в силу его [смысла] неуловимой структурной позиции (позиция пустой клетки Делеза, запускающей функционирование структуры, допустим), а в силу предзаданной и неправомерной претензии на собственную полноту / явленность.
если согласиться с написанным здесь, Хаустов, как представляется, проигрывает Джеймисону в следующем:
1) не побуждает читателя к дополнительной активной рецептивной работе, но позволяет (или даже настаивает) ему довольствоваться предзаданной схемой / гипотезой.
2) деполитизирует популяризаторский текст ставкой на академическую нейтральность, что практически безупречно вписывает эксплейнера в логику капиталистического захвата производства и распространения литературы, цель которой - мистифицировать знание/высказывание как принадлежащее всем и никому, а, значит, одному лишь капиталу как единственному "субъекту" обращения знания.