«Вот тебе и добрая ночь. А я только обрадовался спокойной жизни!» — подумал я.

Снаружи были слышны выстрелы, крики, ржание лошадей, скрежет металла о металл, и в какой‑то момент всё это слилось в один протяжённый вой.

Вдруг дверца распахнулась, и бородатый мужик схватил меня за шиворот, как котёнка, и грубо швырнул на землю. В глазах у меня на секунду помутнело, но я тут же пришёл в себя — и очень даже вовремя: этот мужик склонился надо мной и собирался вонзить в меня свой кинжал.

Я действовал на опережение: схватил первое, что попалось мне под руку, — обломок стрелы — и несколько раз со всей силы вонзил ему в шею. Алая кровь хлынула мне в лицо. Фьёрданец упал на землю, захлёбываясь собственной кровью. Я быстро встал и стёр кровь с лица рукавом.

Я впервые убил человека… Но мне не было стыдно, мне не было жалко… Наоборот, я почувствовал облегчение: ведь убийца моей матери был фьёрданцем — но это был не он, я знал это.

Виталь сидел, забившись в угол экипажа, бледный как бумага и дрожащий, как лист на ветру. Я хотел было вернуться обратно в экипаж, но тут моё внимание привлёк мужчина в чёрно‑серебристой одежде со светлыми волосами — дрюскель.

Я знал его… По крайней мере, видел, когда жил ещё на Блуждающем острове: именно он и убил мою маму, как позже я узнал. Мои руки затряслись, непроизвольно сжались в кулаки. Всё, чего я хотел сейчас, — это чтобы он отплатил своей кровью за смерть того, кто был роднее мне больше всех.

Я захлопнул дверцу экипажа. Дрюскель, прихрамывая и держась одной рукой за плечо, активно бежал вглубь леса, несмотря на рану на ноге. «Не сбежит, гад», — подумал я и быстро снял с мёртвого фьёрданца лук и стрелы, побежал за ним. Стрелял я редко, но метко — спасибо отцу, который научил меня стрелять: это сильно помогало во время охоты.

Я не помню, сколько я бежал за ним, но, как только оказался на достаточном расстоянии, выпустил стрелу прямо ему в ногу. Он взвыл от боли и упал на землю. Я бросил лук и стрелы и подошёл к нему.

— Ты помнишь меня? — на чистом каэльском спросил я.

— Я помню всех ведьм… Ты сын той каэльской колдуньи… У тебя её глаза, — ответил он тоже на каэльском. Значит, помнит…

— Ты убил мою маму! Если бы не ты, сын блудной кошки, она была бы жива! Как и мой отец с братом! — Ярость и гнев переполняли меня в этот момент; я не знал, как я ещё не обратил его в пепел.

— Вы все поголовно колдуны… Которых надо уничтожить… Такова воля Джеля, — прохрипел он.

— Тогда я тебе организую с ним скорейшую встречу, — ответил я, вынимая кремень из кармана.

— Тогда ты не будешь ничем лучше меня…

— Ты прав. Я ничем не лучше тебя, но я хотя бы не стану убивать невинных людей.

— Они не невинны, они ведьмы и колдуны.

— Моя мать не была ведьмой, — процедил я.
— Какая разница, какой она была? — цинично ответил он. — Она была ведьмой — такая же, как и ты.

— Пора покончить с этим, — с этими словами я вынул огниво из кармана.

— Убьёшь меня? На меньшее я и не рассчитывал, — он на секунду замолк, а потом усмехнулся. — Но тогда ты станешь таким же, как я… Человек, который убивает монстров, сам рискует стать одним из них.

— Я уже стал, когда моего брата убили люди, которые верили, что он колдун.

Его убийство не вернёт мне тех, кого я потерял, но так больше никто не умрёт от его рук. Да, жестоко, но такова простая истина: порой безжалостность — это милосердие над нами самими.

После этого я чиркнул кремнём, и из моих рук вырвалось пламя. Дрюскель закричал от боли, а я, не жалея сил и выплёскивая всю ярость, продолжал разжигать огонь. Жар ударил в лицо, и я почувствовал запах горелой плоти. Я видел, как он корчится и кричит от боли; мне казалось, что, кроме его крика, я ничего больше не слышал. Вскоре он замолк, и я прекратил, упав на землю без сил.

Труп дрюскеля догорал вместе с сосной, которую я поджёг, пока сжигал его. Только сейчас я понял, что мои руки чертовски болят: оказалось, я обжёг их, но был слишком зол, чтобы заметить это.

* * *