В Таште я уже жил более полугода. За это время я научился говорить на равкианском почти без акцента, но всё равно коверкал некоторые слова, и в целом у меня сохранялся лёгкий акцент.

Жизнь не преподносила мне никаких неожиданностей, чему я был рад: впервые я мог спокойно ложиться спать и быть уверенным в следующем дне. Я помогал по хозяйству Матроне, ходил в церковно‑приходскую школу, где у меня появились друзья. Всё стало налаживаться.

Я перестал бояться того, что меня могут убить только из‑за того, что я отличаюсь от нормальных людей. Был бы здесь Айден — я думаю, он был бы рад за меня. Я всё ещё скучал по нему, особенно в его день рождения, который был в середине декабря: ему бы уже исполнилось пятнадцать. Ему навсегда четырнадцать лет — даже когда мне будет двадцать, ему всё равно будет четырнадцать. Я просто принял тот факт, что его не стало.

Иногда я смотрел на чистое звёздное небо, думая, смотрят ли на меня откуда‑то моя семья. Думаю, если бы Айден увидел, как я тут маяюсь и кисну, то живого места на мне бы не оставил — особенно после того случая с револьвером. Но тогда я не видел никакого другого выхода.

Оглядываясь назад, я понимаю, что выход есть всегда, какой бы болезненной ни была потеря. Это как рана: она заживает, но остаётся шрам, который периодически болит. Мой же давал знать о себе только в те моменты, когда я вспоминал о нём.