𝄞⨾𓍢ִ໋FERE confession daily

И не быть, как то ты желаешь — когда взгляд твой промеж лопаток, там, где крылья скрытые, по спине стремятся и сюртук пошитый прячет перья, щекочет — нам вместе.
Милый мой, мальчик мой, никогда.

__

Позабудешь смех и дом, радость и тоску, ты позабудешь всё, а им будет мало.

И тогда они — не одной, как было с теми же людьми, их тела в миг рассыпались, мягкие и податливые, не выдерживали со сломленной волей и опустошенным рассудком, а целой дюжиной льдин, зачарованных и острых — поразят твои глаза, и ты перестанешь видеть — ослепнешь, ослепнешь и вновь позабудешь всё. Дай тогда взглянуть на тебя: кукла, кукла и не более того. Прекрасная, очередная из всех, тех, коих мне доводилось видеть.

Ими обращено было народу не мало, но о том тебе лишь предстоит узнать. В последную очередь.

Перед тем как глазки твои — украденные у Королевства, близкой мне, и так бездарно погубленной твоими же руками, твоими же людьми, людьми безжалостными и так вдохновленными тобою — золотом золотом сотворённые навсегда застынут. Остекленеют.

Вечность это не иначе проклятье такое. Всякий чужой неудобно натянувший кожу родного стремиться обратно, словно по зову, ко мне. Стремиться остаться, обосновавшись, как в доме своём.

Ведь они собирают этих кукол как дети — я повторяюсь, верно? — и зовут играть — так же просто и жёстко, как и тогда, когда их учили таборы кочевого народа. Учили и песням и заговаривами звали, звали за собою в путь, — как будто бы матерью кличут. Поют-запевают и рядом вьются, под руки стремятся — отогреться, ласки спросить иной. Тоже ведь, что-то из жизни прошлой помнят? Радуются оттого, что и мне хорошо, хорошо и приятно смотреть на ваши запечатлённые лики, спокойные, как у святых, не сведённые более мучительной борьбой или норовом крутым, не иначе, бараньим, мерзостным.

Ты будешь страдать так, как ни страдало ни одно существо, а я, поверь, мальчик мой, тебе такой судьбы не хочу и не пожелаю, вопреки всему.

И, наверное, потому я разрешу сжечь и ещё сотню городов. Но не тебе, нет, ни в коем случае. Моему царю решать и вершить, и я в его руках лишь инструмент, инструмент живой и трепещущий, оживший голос народа, его желания, его стремления, жадность и гнев, вспенивший — что может быть страшнее бунта, безжалостного в своей бессмысленности и грубейшей силы?

И потому, если ты возьмёшь Петербург, ступишь на Астрахань, мальчик мой, я клянусь, убить тебя, загрызть, уничтожить, сожрать. И я клянусь, ты познаешь страсть — не по-людски, а то, как принято у нас, у потусторонних созданий, созданий меж граней, сильнее и выше всякого другого создания в этом мире — узнаешь, каково так долго желать и наконец получать. Я тебя убью — ведь давно, признаюсь, хотелось сделать так, чтобы на месте Королевства оказался ты, именно ты. Потом же..Просто отболело, и злость сменилась сочувствием к тебе. — легко, без боли, и ты не узнаешь страха. Жизнь твоя, воспетая, как свеча, погаснет, истлеет в миг, пеплом осядет и грубым солдатским сапогом будет разнесена по всем распростёртым сторонам мира.
Мира, которого ты так — в прочем, как и остальные завоеватели — желал сделать исключительно своим.

И не нужны было не вереница союзников, ни раболепия чинного. Ты один нужен был себе. Лишь один.

Одевай тогда, прошу, зелёное — цвет Ада и прочих новшеств. Тебе подойдёт к горящим юным, умным глазам, к ожившему буйному чертополоху и терну венценосному. Будет колоть, но ты не бойся, свикнешься, станешь с ней целым. Единым. Боль — это у нас от людей, как и их красная-красная, живая кровь. Тело, воссозданное по подобию.

Может быть, оттого мы и появились. Так он пожелал. Сказал: "Живите, живите, как не мог жить я".

У тебя в гробу, обитом дубом, куда больше от живого, чем от мёртвого, и точно оттенок такой. Душа у тебя, без сомнения, была добрейшая, со странным оттенком печали.

А в лице твоём будет ребёнок — горы, туманы, щебень, корсиканский дух, подхваченный у Наполеона. Но в твоём же лице и Христос — что же ты, в самом деле, гениальный дух или человек?

Пока есть зима, сама земля, моя земля, мои чернозёмы, есть и я, ты понимаешь? Тебе гореть и пылать, потухать, пеплом осыпаясь, да по горам ссылаясь, а мне оставаться, смотреть на тебя, смотреть на остальных и вновь засыпать.

Низкое фэнтези (пробуем понять, созданных и прозвпнных нами же, воплощений и их природу)
И, как вытекающее из пункта выше, эксперимент. С самим написанием и нелинейным повествованием.
Пов, полагаю, от лица Всероссийского. Частично экспериментально. Или же..что-то на подобии такого. На ваш вкус и цвет, как никак, товарищи.
ОСС - яркий как огонь, как сам ПФи.

*Ох..Признаюсь с неохотой, но могут быть ошибки. Пренеприятнейшие.

Драма — один в другого, куда более себя старше, жуткого и непонятного, потустороннего, нежели человека, влюблен и обожает так, как умеют только люди, и желает невыносимо страстно. До трясущих коленок и собранных зубами в кровь ладонями этим, этим грехом!— и именно оттого, что, однажды, первый, не то по глупости, не то по вспыхнувшей, как желудочная боль, злости: разорвать, разорвать, уничтожить мальчишку, хама, глупца! Да как он только посмел носить её лицо, носить её лицо здесь, передо мной! — показал свою настоящее лицо и кожа, сползая и лопаясь, не выдерживала подобной мощи, освобождала сотню глаз и сотню крыл измятых и, как могло показаться, кривых и сухих, отливающих сверкающей чернотой, как у гордого ворона.

А потом же — невыносимое бремя страстей — выдохнул, успокоился, и мальчишку, показавшего на подобный выпад реакцию самую странную из всех им увиденных, от себя оттолкнул. Как щенка, по сути, за шкирку.

Первый так и не понял почему. Разобиделся жутко и меж тем — спустя время, тянущиеся словно бы карамелью застывшей, тягостно-невыносимо, мучительно — полюбил ещё больше.

В остальном же, всё, моё слово окончено, а посему вверяю сей пост на волю Админскую.

Приятного прочтения.
_____

Мальчик мой, тебе вечно гореть, гореть звездою, самой яркой звездою на небе — расплавленное золото, яркое и искрящее, глаз отрываешь — и жжёться, жжёться ведь в памяти невыносимо, под самыми веками вертится и искрит, а взора не отведёшь — ослепнешь, последней яркой вспышкой насладившись, и запомнишь её на всю оставшуюся жизнь. Не посмеешь более забыть — и всем путь освещать.

Когда что же до меня?

Степи, курганы, безжалостные морозы и бураны — они ведь как дети, хуже и лучше зверят, диких, лесных, верные, и все один за другим мои. Слышишь, они и сейчас шумят? Не хотят, совершенно не хотят, чтобы ты, мальчик-огонь, мальчик — самая яркая звёздочка, был здесь, был со мною. Они мертвы, холодны и оттого крикливы, капризны и ревнивы, так, как могут быть, на редкость свою, дети. Слышишь? Кричат до сих пор, кричат, что ты лжив, лжив и коварен, а потому и прячешься под семьюдесятью масками, и, говорят, ни одна из них не твоя, не твоя настоящая. Ветер — иной, прибрежный, холодный и полу-влажный, безжалостный в оплевухах и своих жестоких раздорах, сеющий вздор и пороку — давно унёс глаза и губы, стёр ресницы темные, именно твои, короткие и вздёрнутые, и очерк надбровный.

Сам запутаешься — и пострадаешь. Увязнешь, милый мой, встрянешь, сам собою, и никто, как ни зови, не придёт на помощь.

Они — это забытые души, они — это оставленная память, позабытые и неотпетые кости. И они, стоит тебе только раскрыться, подойти ко мне чуть ближе, вонзятся тебе в мягкое, пока ещё не окрепшее, податливое, в татуировках — больно ведь было, верно? По себе знаю, как невыносимо переходишь эту грань. Оставлять одно, чтобы стать совершенно другим. Кажется, содрали кожу и ты нагим пред взором остальным, нагим именно в первоозданном виде, стоишь, и прикрыться не смеешь, прикрыться не можешь. Когда всё колет и горит, сползает словно изношенная змеиная кожа — не потустороннее, но и не человеческое более тело. Они вцепятся в тебя, как в добычу, они когтями изорвут тебе сердце, и ты будешь, умирая, дымиться, как их лучшая добыча, сладкая кормёжка, за последнее голодное лето, опыстылевшую весну, злобную сестрою, так и норовящей отнять кусок, швырнуть в лицо ковылем и сухостоем, отравить. Ты будешь, мальчик мой, ими отравлен и погублен. Они в сердце воткнут тебе льдины, и ты позабудешь всё, станешь черствен и зол жесток, а ведь именно оттого, что опустошён.