Tw(?):
Низкое фэнтези (пробуем понять, созданных и прозвпнных нами же, воплощений и их природу)
И, как вытекающее из пункта выше, эксперимент. С самим написанием и нелинейным повествованием.
Пов, полагаю, от лица Всероссийского. Частично экспериментально. Или же..что-то на подобии такого. На ваш вкус и цвет, как никак, товарищи.
ОСС - яркий как огонь, как сам ПФи.
*Ох..Признаюсь с неохотой, но могут быть ошибки. Пренеприятнейшие.
Драма — один в другого, куда более себя старше, жуткого и непонятного, потустороннего, нежели человека, влюблен и обожает так, как умеют только люди, и желает невыносимо страстно. До трясущих коленок и собранных зубами в кровь ладонями этим, этим грехом!— и именно оттого, что, однажды, первый, не то по глупости, не то по вспыхнувшей, как желудочная боль, злости: разорвать, разорвать, уничтожить мальчишку, хама, глупца! Да как он только посмел носить её лицо, носить её лицо здесь, передо мной! — показал свою настоящее лицо и кожа, сползая и лопаясь, не выдерживала подобной мощи, освобождала сотню глаз и сотню крыл измятых и, как могло показаться, кривых и сухих, отливающих сверкающей чернотой, как у гордого ворона.
А потом же — невыносимое бремя страстей — выдохнул, успокоился, и мальчишку, показавшего на подобный выпад реакцию самую странную из всех им увиденных, от себя оттолкнул. Как щенка, по сути, за шкирку.
Первый так и не понял почему. Разобиделся жутко и меж тем — спустя время, тянущиеся словно бы карамелью застывшей, тягостно-невыносимо, мучительно — полюбил ещё больше.
В остальном же, всё, моё слово окончено, а посему вверяю сей пост на волю Админскую.
Приятного прочтения.
_____
Мальчик мой, тебе вечно гореть, гореть звездою, самой яркой звездою на небе — расплавленное золото, яркое и искрящее, глаз отрываешь — и жжёться, жжёться ведь в памяти невыносимо, под самыми веками вертится и искрит, а взора не отведёшь — ослепнешь, последней яркой вспышкой насладившись, и запомнишь её на всю оставшуюся жизнь. Не посмеешь более забыть — и всем путь освещать.
Когда что же до меня?
Степи, курганы, безжалостные морозы и бураны — они ведь как дети, хуже и лучше зверят, диких, лесных, верные, и все один за другим мои. Слышишь, они и сейчас шумят? Не хотят, совершенно не хотят, чтобы ты, мальчик-огонь, мальчик — самая яркая звёздочка, был здесь, был со мною. Они мертвы, холодны и оттого крикливы, капризны и ревнивы, так, как могут быть, на редкость свою, дети. Слышишь? Кричат до сих пор, кричат, что ты лжив, лжив и коварен, а потому и прячешься под семьюдесятью масками, и, говорят, ни одна из них не твоя, не твоя настоящая. Ветер — иной, прибрежный, холодный и полу-влажный, безжалостный в оплевухах и своих жестоких раздорах, сеющий вздор и пороку — давно унёс глаза и губы, стёр ресницы темные, именно твои, короткие и вздёрнутые, и очерк надбровный.
Сам запутаешься — и пострадаешь. Увязнешь, милый мой, встрянешь, сам собою, и никто, как ни зови, не придёт на помощь.
Они — это забытые души, они — это оставленная память, позабытые и неотпетые кости. И они, стоит тебе только раскрыться, подойти ко мне чуть ближе, вонзятся тебе в мягкое, пока ещё не окрепшее, податливое, в татуировках — больно ведь было, верно? По себе знаю, как невыносимо переходишь эту грань. Оставлять одно, чтобы стать совершенно другим. Кажется, содрали кожу и ты нагим пред взором остальным, нагим именно в первоозданном виде, стоишь, и прикрыться не смеешь, прикрыться не можешь. Когда всё колет и горит, сползает словно изношенная змеиная кожа — не потустороннее, но и не человеческое более тело. Они вцепятся в тебя, как в добычу, они когтями изорвут тебе сердце, и ты будешь, умирая, дымиться, как их лучшая добыча, сладкая кормёжка, за последнее голодное лето, опыстылевшую весну, злобную сестрою, так и норовящей отнять кусок, швырнуть в лицо ковылем и сухостоем, отравить. Ты будешь, мальчик мой, ими отравлен и погублен. Они в сердце воткнут тебе льдины, и ты позабудешь всё, станешь черствен и зол жесток, а ведь именно оттого, что опустошён.