Позабудешь смех и дом, радость и тоску, ты позабудешь всё, а им будет мало.
И тогда они — не одной, как было с теми же людьми, их тела в миг рассыпались, мягкие и податливые, не выдерживали со сломленной волей и опустошенным рассудком, а целой дюжиной льдин, зачарованных и острых — поразят твои глаза, и ты перестанешь видеть — ослепнешь, ослепнешь и вновь позабудешь всё. Дай тогда взглянуть на тебя: кукла, кукла и не более того. Прекрасная, очередная из всех, тех, коих мне доводилось видеть.
Ими обращено было народу не мало, но о том тебе лишь предстоит узнать. В последную очередь.
Перед тем как глазки твои — украденные у Королевства, близкой мне, и так бездарно погубленной твоими же руками, твоими же людьми, людьми безжалостными и так вдохновленными тобою — золотом золотом сотворённые навсегда застынут. Остекленеют.
Вечность это не иначе проклятье такое. Всякий чужой неудобно натянувший кожу родного стремиться обратно, словно по зову, ко мне. Стремиться остаться, обосновавшись, как в доме своём.
Ведь они собирают этих кукол как дети — я повторяюсь, верно? — и зовут играть — так же просто и жёстко, как и тогда, когда их учили таборы кочевого народа. Учили и песням и заговаривами звали, звали за собою в путь, — как будто бы матерью кличут. Поют-запевают и рядом вьются, под руки стремятся — отогреться, ласки спросить иной. Тоже ведь, что-то из жизни прошлой помнят? Радуются оттого, что и мне хорошо, хорошо и приятно смотреть на ваши запечатлённые лики, спокойные, как у святых, не сведённые более мучительной борьбой или норовом крутым, не иначе, бараньим, мерзостным.
Ты будешь страдать так, как ни страдало ни одно существо, а я, поверь, мальчик мой, тебе такой судьбы не хочу и не пожелаю, вопреки всему.
И, наверное, потому я разрешу сжечь и ещё сотню городов. Но не тебе, нет, ни в коем случае. Моему царю решать и вершить, и я в его руках лишь инструмент, инструмент живой и трепещущий, оживший голос народа, его желания, его стремления, жадность и гнев, вспенивший — что может быть страшнее бунта, безжалостного в своей бессмысленности и грубейшей силы?
И потому, если ты возьмёшь Петербург, ступишь на Астрахань, мальчик мой, я клянусь, убить тебя, загрызть, уничтожить, сожрать. И я клянусь, ты познаешь страсть — не по-людски, а то, как принято у нас, у потусторонних созданий, созданий меж граней, сильнее и выше всякого другого создания в этом мире — узнаешь, каково так долго желать и наконец получать. Я тебя убью — ведь давно, признаюсь, хотелось сделать так, чтобы на месте Королевства оказался ты, именно ты. Потом же..Просто отболело, и злость сменилась сочувствием к тебе. — легко, без боли, и ты не узнаешь страха. Жизнь твоя, воспетая, как свеча, погаснет, истлеет в миг, пеплом осядет и грубым солдатским сапогом будет разнесена по всем распростёртым сторонам мира.
Мира, которого ты так — в прочем, как и остальные завоеватели — желал сделать исключительно своим.
И не нужны было не вереница союзников, ни раболепия чинного. Ты один нужен был себе. Лишь один.
Одевай тогда, прошу, зелёное — цвет Ада и прочих новшеств. Тебе подойдёт к горящим юным, умным глазам, к ожившему буйному чертополоху и терну венценосному. Будет колоть, но ты не бойся, свикнешься, станешь с ней целым. Единым. Боль — это у нас от людей, как и их красная-красная, живая кровь. Тело, воссозданное по подобию.
Может быть, оттого мы и появились. Так он пожелал. Сказал: "Живите, живите, как не мог жить я".
У тебя в гробу, обитом дубом, куда больше от живого, чем от мёртвого, и точно оттенок такой. Душа у тебя, без сомнения, была добрейшая, со странным оттенком печали.
А в лице твоём будет ребёнок — горы, туманы, щебень, корсиканский дух, подхваченный у Наполеона. Но в твоём же лице и Христос — что же ты, в самом деле, гениальный дух или человек?
Пока есть зима, сама земля, моя земля, мои чернозёмы, есть и я, ты понимаешь? Тебе гореть и пылать, потухать, пеплом осыпаясь, да по горам ссылаясь, а мне оставаться, смотреть на тебя, смотреть на остальных и вновь засыпать.