ЕЖ

Каждый день около двух пополудни у меня за стеной поёт женщина. Невероятной красоты голос убаюкивает кого-то колыбельными. Мне от этих распевов то тоскливо, то удивительно спокойно. Соседку я ещё ни разу не встречала и до сих пор не уверена, что это не запись. А может, кто-нибудь из хора Мариинки решил жить среди балтийских ветров.

В детстве нам с сестрой колыбельные пела бабуля. Репертуар состоял из треков «Спят курганы тёмные» и «Пошёл купаться Уверлей». По уровню хтонизма соревноваться с ними могли только обожаемые мною сказки Андерсена.

С национальной самоидентификацией у меня туго. Дома сходилось несколько культур, и ни одна не была назначена главной. Они жили в еде, песнях и отдельных привычках, спорили между собой и не складывались в одну традицию, про которую можно уверенно сказать: вот эта — моя.

Иногда я немного завидую людям, которые знают, какие песни поют на свадьбе, какой хлеб пекут по праздникам и от кого это всё досталось. Сочетание плова, борща с салом и морковки по-корейски как-то не стимулировало во мне рост славянской идентичности.

Русская культура при этом никогда не была мне чужой. Легче всего я входила в неё через архитектуру, музыку и историю. А вот народные мотивы долго казались мне чем-то скоморошьим, аляповатым и оттого искусственным.

Слишком наигранно радуются ухающие в хороводе женщины. Слишком ярко переливаются полиэстеровые ленточки у них в волосах. Вышитые сарафаны казались маскарадными костюмами. Мнение о народном орнаменте у меня, кажется, сложилось раньше, чем я успела его толком разглядеть.

И вот в угаре обеденного скролла, под колыбельную за стеной, я наткнулась на работу моей тёзки Елизаветы Гридневой — «Природные орнаменты народов России». Большое визуальное исследование с разбором узоров, их построения и повторяющихся элементов.

В узорах и вышивке оказалось неожиданно мало той самой пестроты, от которой я когда-то шарахалась, и очень много порядка. Ромб, за ним ещё один, веточка, ёлочка, девочка. Разный шаг, направление, плотность.

В какой-то момент понимаешь, что смотришь на дизайн-систему: сетка, модуль, ограниченная палитра, повторяемые элементы, правила сочетания. Токены передавались от бабушки к внучке и не назывались семантическими.

А ещё вышивка — почти текст. Знаки повторяются, соединяются, что-то означают. Кто-то это сочинял и надеялся, что его прочтут и поймут. Читать на этом языке я пока не умею. Но разглядываю второй день.

За стеной всё ещё поют.

А итоги этой недели вот такие: выступаю на Design Prosmotr в Москве 19-20 сентября

И не пил колу

Коротко об итогах этой недели

За время нашего маленького путешествия мы с подружками совсем чуть-чуть проехали по территории современной Армении и слегка зацепили места у границы с Ираном и Азербайджаном.

По пути на обочине постоянно попадались заросли цветущего граната, и местный водитель удивился моим познаниям в ботанике, когда я опознала их с первого раза (привет, я родом из Средней Азии).

Армения считается первой страной, принявшей христианство как государственную религию. А гранат в христианстве — символ довольно нагруженный: кровь, страдание, искупление, воскресение. Поэтому подвеску или магнитик с гранатом вы легко найдёте в любой армянской сувенирной лавке.

У меня же гранат намертво зафиксирован на фильме «Цвет граната», который в 1969 году снял Сергей Параджанов. Формально это кино о Саят-Нове, армянском поэте-ашуге XVIII века, который из придворного поэта стал монахом. Фактически же это попытка снять фильм по логике средневековой армянской книжной миниатюры.

Три граната разрезают, сок стекает на белую ткань. Пятно расползается по ней и становится похоже на очертания исторической Армении. Следом на ткань ложится кинжал. Земля, кровь и насилие оказываются связаны за полторы минуты и без единого слова.

Дальше камера почти не двигается, пространство намеренно плоское, люди стоят фронтально, а предметы раскладывают вокруг них как знаки. Шерсть опускают в красильные чаны, вода густеет синим, потом красным. На этом можно залипнуть неприлично долго.

Отдельно я люблю эпизод с мокрыми книгами, которые после дождя выносят сушиться на крышу. Ветер перебирает страницы, ребёнок то ходит, то лежит среди них, впитывая солнце и мудрость, картинки, буквы, музыку и язык.

Фильм непростой, но он ничего не просит и не проверяет, здесь ли ты ещё. Просто красный, синий и ветер.

Смотреть стоит реставрацию 2014 года: авторскую версию восстановили в Болонье вместе с фондом Скорсезе, и там наконец видно, какого именно цвета была вода в чанах.

Здесь планировался пост с красивой фотографией заграна в аэропорту и волшебной историей о том, что я наконец-то собралась в отпуск. Пусть и на три дня.

Но полночи я закрывала дела и какие-то последние задачки, утром первый раз в жизни почти опоздала на самолет (выбежала из дома за час до посадки),
теперь сижу у гейта в своем наихудшем виде.

Самолет задержали. Ноутбука с собой нет, книжки под рукой тоже почему-то нет, поэтому я просто сижу и ничего не делаю.

И начинаю подозревать, что в моем случае work-life balance может наступить только так: принудительно 😁

Не могу отделаться от мысли, что первые куплеты «Антигейши» вокально-инструментального ансамбля «ГРА» написаны конкретно про мой макбук.

Не спрашивайте, при каких обстоятельствах я слушаю этот трек.

В ближайшие пару недель мне предстоит исписать немало бумаги. Мысль у меня легче собирается, пока я пишу или рисую: укладывается слой за слоем, слово за словом. Между буквами на полях нередко вырастают карстовые пики и пагоды: идея почему-то охотнее цепляется за штриховку крыши, чем за ровную строку.

Ну и раз обстоятельства непреодолимой силы толкают меня к писанине, то спорить бессмысленно, проще подобрать карандаш и блокнот получше.

На одном из показов The Row (хочется написать «обожаемых», но я ещё не накопила) гостей попросили на время обменять телефоны на японские блокноты Midori и чёрные карандаши Blackwing. Внимать предлагалось глазами, а запоминать — собственной рукой.

Blackwing легко узнать по длинной прямоугольной обойме и плоскому сменному ластику. Его грифель оставляет тёмную линию без сильного нажима, но долго сохраняет остроту: можно писать, делать тонкие пометки и тут же уходить в рисунок. На сером корпусе выбито: half the pressure, twice the speed. Неплохая рабочая методика, особенно когда старая уже почти довела до выгорания.

Midori, напротив, старается почти исчезнуть. Никакой твёрдой обложки и заметного логотипа. Только бумага, открытый корешок, видимая нить сшивки и проклейка марлей. Блок раскрывается на 180 градусов и остаётся лежать на столе без уговоров и заломов. У кремовой бумаги есть лёгкое сопротивление: карандаш не скользит бесконтрольно, а отзывается в пальцах.

Хорошая пара. Один помогает мысли не останавливаться, другой не даёт ей окончательно расползтись. Работы хватит обоим.

Ле Корбюзье за рисунком в своей мастерской на улице Севр, 35. Париж, 1959 год. Фотография Рене Бурри.

Просыпаясь с теплым летним рассветом, юный подсолнух движется вслед за солнцем, провожая его на всем пути с востока на запад. Ночью он тайком повернет обратно, чтобы утром начать все заново.

Когда цветок наконец взрослеет, он замирает, развернувшись лицом на восток, и больше никогда не поворачивается.

Жарким августовским днем в Арле Ван Гог пишет подсолнухи в вазе, чтобы украсить комнату к приезду своего друга и коллеги Поля Гогена. К декабрю их совместная жизнь закончится психозом и знаменитым отрезанным ухом. Годы спустя Гоген вырастит и нарисует на Таити собственные подсолнухи из французских семян.

Цветок тем временем поселится в Вене в мастерской у Климта, который в ту пору дописывает свой Поцелуй. И будет увядать на полотнах Шиле, грустной потемневшей сердцевинкой завещая нам memento mori.

На этой неделе мне подарили подсолнухи. Кажется вовремя, завтра — август.


Немного подсолнухов в искусстве для вас

Винсент ван Гог, «Подсолнухи», 1888
Поль Гоген, «Подсолнухи на кресле», 1901
Эгон Шиле, «Подсолнухи», 1911
Эмиль Нольде, «Подсолнухи», 1932
Клод Моне, «Букет подсолнухов», 1881
Антонис ван Дейк, «Автопортрет с подсолнухом», ок. 1632–1633
Пит Мондриан, «Натюрморт с подсолнухом», 1907
Дэвид Хокни, «Подсолнух и три апельсина», 1996