До того, как откололось плечо от моей человеческой статуи, было что-то еще.
Кусок мяса с подошвы Христа, который я трахнула, чтобы стать твоим безликим создателем.
Матерью первой свободной женщины, голоса политической партии, гения нашего времени, вечной девственницы, не откусившей яблока.
Я наполнила твою черепную коробку, всё было выверенным механизмом.
Трубкой, которую вставляют в трахею.
Туннелем капельницы, качающим наркоту по венозным канатам.
Я могу затянуть их потуже.
В этом доме все ножницы спрятаны для сохранности стенок моего божественного сосуда.
Мраморной девушки, которую каждый вечер купаю в ванной из молочных желез.
Целую каждую родинку, мной нарисованную (в лоне между верхними позвонками, под костяшкой безымянного пальца).
Лечу языком порезы лживо случайные.
Твое вранье мне обходится осколком на кафеле, уродливой дыркой на поле груди.
Un, deux, trois
Un, deux, trois
Семь лет назад я научила не наступать на пятки во время ритуального вечернего вальса.
Две женщины в черном повторяют круги охрипшего диска.
Фрейд между ног, Ницше в сердце, Маркс в мыслях.
Разглядывая в зеркальце клитор ты должна помнить, что он означает.
Нам не нужен никто.
Ни случайно, ни как симптом человеческой слабости.
На статуи смотрят, молятся, восхищаются.
Их не касаются, не оставляют горячие масляные отпечатки. Следы, что кто-то здесь был, кроме меня.
Все читают сигнал - глубокие полумесяцы на сухой шее, незажившие пещеры, в которых тебе не укрыться,
Когда я вдавливаю голову в стену.
Она мажется по обоям,
Застывает, как волна межреберной складки.
Этого хотел твой мальчик?
Статуи не чувствуют оргазмов.
Ради отсутствия чего-то он взял чужое,
Не спрашивая. Не зная, что ты решила играть на натянутых сухожилиях матери. Проглотить его слюни вкуса предательства, смаковать и облизываться, обвить наше тело паутинами трещин. Раздробить на пульсации, вытолкнуть из организма
Ради единоличной победы.
Это то, чего ты хотела.
Быть невидимой и свободной.
Но кем тогда стала бы я?
Виктором Франкенштейном, лопнувшим гелиевым шариком, трапециевидным куском резины, выветренным запахом нефти твоих волос, подушкой, сохраняющей маску лица, молитвой деве, единственной, в которую верила, потому что она была матерью своего собственного воплощения.
Девочка моя, что же ты сделала.
Что же я
° ° °
Три новые черные родинки навылет, насквозь, по форме безукоризненно.
В голову, в грудь, между ног, где у тебя проросла кровавая лилия.
Последний штрих Микеланджело, продолжение хлопковой линии белой рубахи и захлопнутых глаз.
Моя боль на зубах скрежещет сахаром, панихидой и литией. Выстрелы рекошетят в создателя, бездвижные сердечные клапаны дочери стучат в животе матери. Но только отчасти.
От другой части я слеплю себя заново, выстрою палки, наращу тело, мышцы, замажу раскаянием острые складки. Дорогой Виктор, пришло время вяжущего дёсны признания,
Тварь побеждает только в случае отсутствия матки
На залеченном теле творца.