джаха́ннам جهنم‎

там, где желтое вливается в серое
нащупаю рядом руку эльфа из ада.
она - мое лучшее воплощение,
мой компаньон до котла,
сукина дочь, сестра в никабе
разделит со мной небесную кару
унесите сандали
мы грязные ртами
руками же связаны
плавятся пальцы под жадным сахаром марокканской пустыни
мои скорпионы целуют нам пятки
остаются пятна, красивые пятна ассизи
красные нитки тянутся - идет караван.
мы были вместе и раньше,
на пьянке с Сехмет, наказанной за ярость и кровь как девчонка,
ударившая мальчика в член
острой коленкой.
когда арабской принцессой
стала Исмаилова шлюха, четыреста девяносто девятая
он вырвал ей зубы
мы были её ртами,
наши губы читали суры.
когда дочь моей матери жгла скалы слезами - шел пар, веющий запахом страха старого господина. за чаем
он купил у отца и матери её вагину
мы шепнули ей в оба уха
беги, свободу берут клыками.
и она бежала, платок унес ветер Ṣabā.
свобода тлела годами
между дулом вулкана и ножом у виска.
на восемнадцатый день рождения
в коробке лежала
подписанная моим старым именем левая чья-то рука.
я давно уже белая девка
с татуировкой на коже,
но глазами, сухими, землистыми, как бахарат (лизни и попробуй) мы с эльфийкой похожи, неотрезанные близнецы, вернувшиеся назад.
я их любила.
и с новым именем тоже.
уроды, мое сердце тяжелее пера богини Маат. не взвешивайте,
жрите сразу, мой дар.
утроба матери немного мала,
так что без прелюдий и стонов
добро пожаловать в ад
(это уже ваши слова)
а мне никогда не было легче дышать.
но на колени не встану, разрешите последний акт
сопротивления перед тем, как песок застелет глаза, забурлят кости,
злость смешается с кровью
и польется из живота, лопнувшая язва душа осядет золотой пылью в джахáннам
чьи-то руки уже гладят мой белый сáван.
Вельзевул над котлом стоя, спросит
за что ты, дочка, горишь?
смех заполняет чугунные стены.
ялла-тнам, ялла-тнам.. поет эльфийка из ада.
а верблюды идут в Марракеш.