евшенко

Армения

Из душной, изомлевшейся страны,
Которая обсохшими губами
Свои глотает родники —
Я возвращаюсь в милые равнины,
Где стройной чередою облака
Кладут свои распухшие бока
На плоскость неба —
Плоская земля
Им параллельна. Мелкою крупой
Роняет влагу светлая гроза
(Ее внизу высвечивает город),
В граните проступает бирюза,
Землей намокшей сквер мой вспорот.
И этой тёмной влажностью камней
Я одарила бы страну, где абрикосы
Равняются на солнца медный диск,
И что-то, что похоже на мимозы,
Растёт в углах обугленных полей,
Напоминая сахар жжёный,
И вина черпают елей
Из жарких недр, но убеждённо
Они в глуби находят терпкость,
И разливаются в бокалы
Страны хмельные тайники,
И через громкие глотки
Вино, как воздух, проникает
Минуя сложные пути,
В сердца, открытые для веры,
Для беспричинного знакомства,
Для праведной тяжелой злобы —
Всё это обнажает сходство
Страны с доисторическим пределом,
Куда прибился призрачный ковчег
И рассадил по горным обелискам
Начальную и слабую траву,
Она росла, и ряд тысячелетий,
Она бескровила пахучие луга,
Но все, от человека и до зверя
Еще несут в себе оттенок этот древний,
Свою доисторическую мощь.
Быть может, дождь сумел бы им помочь.
Московский дождь вбирающийся в кожу,
Но он не нужен им, как мне не нужен
На белом полу-северном лице
И тот доисторический загар,
И их доисторическое солнце.
Пусть остаётся рыхлою земля
В моем дожде,
И мучится в разломах
Камней их минеральная вода.

Я, засыпая, может быть, услышу,
Как грузовик проехал по брусчатке,
И кто-то мимо окон закурил,
О чем-то задушевно рассуждая
На древнем, неизвестном языке,
А в комнате, где мы проводим ночь
От жарких стен из крупной скальной кладки,
Звук каждый отражается волной
И умножается в случайном беспорядке,
Лишь ночью возникающий порыв
Слетевшего с горы случайно ветра
Касается щеки, стыдлив, как шепот,
И этот шепот слышится секретом –
Разгаданным, подхваченным, допетым,
Услышу: в этом душном полумраке
Никто не спит, а только видит сны,
И через улицу брехаются собаки.

Как мы тревожимся.
Благо, не видит Бог.
Как у нас получается,
Жить в полусне серебрянном,
Пить благодать, как каву,
Небо к губам прикладывая,
Мять под собою атлас,
И всё равно тревожиться?
Страшное несоответствие.

Как мы тревожимся,
Ты замечал как странно
Я убираю волосы,
Пальцы к вискам прикладываю,
Вещь на себе щипаю,
Пятна ставлю на шее?

Да? Мне это не видится,
Я занята тревогами.
Я занята наблюдением:
Вижу, как ты тревожишься.
Это меня приводит
В страшное оцепенение.
Ворох предощущений.

Как мы тревожимся –
Это я знаю, это мне
Объяснять не приходится.
Это же разумеется.
Как мы не приостановим
Этот побег – вот главное,
Что меня так встревожило.

Как мы еще продолжаем,
Если мне равнодушно,
Где нам с тобою головы
Сосредоточить лбами?
Где обвенчаться лаврами,
Где высаживать травы,
Где замыкать в единую,
Нить наши взгляды длинные,
Где нам мосты перебрасывать,
Где прикасаться к воздуху,
Прятаться и ночлежничать.

Знаешь, это ведь может
Быть и пустыня. Кажется
Если я эту мысль
Так глубоко впитаю,
Что ты заразишься ею,
Как островной болезнью,
Новой для открывателя,
Может тогда мы просто,
Просто,
Мы с тобой просто,
Перестанем тревожиться.

Мой город бледен. Его бледное лицо,
Как после сна в нетопленой передней
На узкой лавке.
Чистою пыльцой,
По плоскостям и длинным силуэтам
Большие капли.
Цвет его зрачков,
Открытых медленно откинувшимся веком,
Как цвет стекла, когда вползает на окно
Оттенок неба.
Мокрая щека –
Большая площадь. Лоб – прозрачный пруд,
И рябь воды – взволнованные складки.
Почти проснулся, это я бужу,
Его, гремя отколотой брусчаткой?

(выполняю задания из ече, потому что мне нельзя)

Вы знали, что я сужу Ече?

Мы любим все числа, в которых есть цифра два, и мы очень любим канал Евы Никель. Так получилось, что с разрывом в двадцать баллов побеждает она.

Вижу спящей себя, на пяти камнях:
На одном голова, на других четырёх –
Позвонок, правый локоть, колено, плечо.
Гроздь очитка цветёт в ступнях.

Это сплю я, как в мифах одно из божеств,
Сохраняет симметрию сотен начал.
И похоже, что сон мой неровен, рука
На весу превращается в жест.

Это сплю я, уставший, живой человек,
Опустившийся в странную только постель.
Говорят, так корабль, зашедший на мель,
Тоже спит, противляясь волне.

Мысли о смерти (самые обыкновенные)


Когда я засыпаю, то всегда
Я вспоминаю смерть.
Я помню, как она
Мне заглянула в самое лицо,
Но страшно что
У ней всегда глаза
Закрытые. И всё равно глядит.
Зеленовато-бледная она.
Я засыпаю, смерть пытается меня,
Той жалостью,
Которая к живым,
Душить. И душит. И теплеет за виском,
В ладонях влага, лоб уже горяч
(все признаки живого), я смотрю
Ей в переносицу,
И в самый крайний миг,
Когда меня уже заводит память
В пределы тех минут..

Мой ангел – его лик –
Меня уводит за руку оттуда.,
И отдаёт мне мысли о тебе,
Как будто бы в подарок. Но сурово
Меня одергивает прежде за плечо:
"За что ругать меня?" – я думаю – "Ругай.."
Но он в меня так терпеливо-долго смотрит,
И говорит мне:
"Помнишь: рай".

В каждом маленьком мальчике
вижу тебя.
Стали тонкими нити – не спрясть ничего.
И ослабли узлы. Разве только смотреть
Остаётся на то, что нарушить нельзя.

Череда узнаваний: оборванный след
Продолжается там, где увидеть не ждал.
Слышишь, бьёт по железу вода, не уснуть?
Помнишь, был ты в зенит преломляющей свет

Удивительной раковиной? За углом,
Где всегда что-то есть, но не видишь еще –
Обязательно ангел, отец или друг,
Просто прячется: шелестом, ветром, лучом.

Слово гнётся дугой, когда голос, как медь
Дребезжит, и в руках нету силы на знак –
Это жалость, которая где-то взялась,
И не вырвать, не преодолеть.

***
Тринадцать оттенков синего цвета:
Первый: когда умирает где-то
Звезда. Это самая бледная нота.
Второй: когда умирает кто-то —
Виски синеют. Но больше о смерти
Я не скажу. Всё важней, что перед
Ней. Это будет оттенок третий:
Солнце, прежде чем встать над твердью
Нашей земли, запускает в поле
Зрения, что застаёшь поневоле —
В долгой бессонице, длинной дороге.
Цвет катарактовый и волоокий.
Этот — четвёртый: им красятся стены
Всех декораций, убогий нетленный
Серо-лиловый. Я больше не верю
Этому цвету, и дом мой не будет
Тронут им. Пятый: как окна в каюте,
Круглый и сизый — то полухрустальный
Цвет моих глаз, когда тысячей жалоб
Проклят мой рот, и я суетно плачу.
Дальше шестой: он иссиня-прозрачный.
Просто — твои надзапястные вены.
После седьмой: когда катится пена,
Следом ее догоняет оттенок
Той синевы, что бывает у моря,
Если оно оставляет зазоры
Меж глубиной и небес белизною
(То, что у нас называют волною).
После — восьмой, это фильтр софита,
В светочувствительный глаз мой зашитый:
Он освещает героям лица.
(Цвет магического реализма).
Тень от него, что ложится на стену
Тëмным резным моим обликом – это
Будет девятый. И он же в канавах
Тёмные воды и синие травы.
Вот еще синий — десятый — когда-то
Стены в твоём обескровленном доме
Синими были. Ты помнишь? Не надо.
Следом: за шумным размашистым громом,
Напоминающим каторжный кашель,
Вдруг опускается нá землю страшный
Ливень, и тоннами синих топазов
Падает в ночь на испуганный город
Полутонами Охотского моря.
Это — одиннадцать. Мало осталось:
Два. И двенадцатым будет чернильный
Цвет, когда пишешь не глядя, стараясь
Строки держать, слова мимо не вылить,
Только проснувшись увидишь, что буквы
Неразличимы. И разве что руки
Помнят ночные стихи, но не спросишь
Рук, и не вымолишь рифмы у пальцев.
К мёртвому — больше нельзя прикасаться.
Пусть за тринадцатым будет из синих
Самый неясный, но неоспоримый,
Самый прозрачный, но тёмный и даже
К чёрному близкий, он мутен и влажен.
Это есть то, что ты видишь, когда
Ты в полусне закрываешь глаза.

(я люблю Литр, это правда)

Тринадцатого июня что-то было. Это что-то сняли Савелий Виноградов и Никита Романов.

#мероприятия@litizdat