В мае моя жена защитила диссертацию. Она начала писать ее десять лет назад и закончила шесть лет назад, в 2019г.

Защитила она ее только сейчас, спустя множество срывов, две психиатрические госпитализации, после того как смогла продержаться уже целый год в ремиссии с диагнозом БАР. Она защитила ее уже после того как стала свидетельницей немыслимого ужаса, после того как потеряла свой дом. Конечно, речь идет не о потере под бомбежками, а о всего лишь изгнании, всего лишь потере прежнего мира. Она защитила диссертацию уже после того, как дала дом нашему уже двухлетнему сыну и вместе с ним переизобрела наш мир.

«Мои родители, буквально сидевшие надо мной, распластавшейся по полу и царапающей паркет руками, лежавшей носом в стенку и не проявляющий признаки жизни, мои родители, которым приходилось висеть со мной на телефоне часами, не отпуская, чтобы не случилось чего-то непоправимого, мои родители, которые приехали за мной в другую страну, чтобы увезти на родину в психбольницу, вчера сидели и смотрели, как я выхожу перед людьми и говорю. Своим голосом о том, что раньше причиняло невыносимую боль.»

В личных соцсетях она пишет так о своей защите и те, кто с ней знаком, наверное, могли быть свидетелями и того, как она писала о своем диагнозе, находясь в психиатрической клинике.

Я знаю, что кому-то это помогало и это помогало мне. Через публичный рассказ о своем диагнозе она занималась просвещением о психиатрических проблемах. Конечно, эта часть методологической работы над диссертацией, к сожалению, не может быть отражена в очищенном академическом тексте введения.

Я горжусь ей особенно за эту часть ее жизни — за то, что она смогла выжить и помогла выжить еще нескольким людям. Благодаря ей я знаю, какой опасной и страшной может быть академия, в особенности для тех, у кого меньше защиты и ресурсов. Как правило, речь идет о женщинах и LGBTQI+ персонах, как правило о мигрантах, как правило о людях с особенностями здоровья и психики.

Сложно понимать, что что-то такое интеллектуальное, как академическая работа, может убивать. Это сложно понимать, потому что это требует многих лет эмпатии, сожительства, чтения, обсуждений. Это требует внимания к тому, что такое насилие, что такое принуждение и подавление. Это сложно понимать и потому что такое насилие длится годами и подтачивает человека в основном по крупинкам, как вода камень.

«Как же мне хочется сейчас обнять всех распластанных под грузом своего больного воображения и съедающей рефлексии, всех кто не может поверить в то, что этот ад когда-нибудь кончится»

Если кому-то из вас нужна помощь в связи с вашим диагнозом, то вы можете обратиться ко мне и мы постараемся вам помочь, сочувствием или добрым советом. Постараться узнать больше о вашем диагнозе и обратиться за помощью — это уже огромная часть работы. Мысль о том, что вам могло бы быть лучше не так легко всем дается.

« Я не знаю, сколько продлится моя ремиссия, случаев, когда она длится всю жизнь, практически нет. Но теперь я знаю, что это никогда не конец. Спустя отнятые годы это всё равно не конец. Никогда не поздно дать одному маленькому мальчишке повод в будущем гордиться мамой.»

Я очень горжусь ей и благодарен ей за то, что она остается жива.