⭐⭐ 🤩🩵🩵🩵🩵🩵🩵 🩵🩵🤩
⭐⭐⭐⭐ #𝚖𝚎𝚖𝚘𝚒𝚛 😊#𝚕𝚘𝚛𝚎

Если спросить отца, как он встретил мою мать, он обязательно начнёт с моря.

Отец вообще любит начинать с моря. Будто оно присутствовало при каждом важном событии его жизни и теперь обязано подтвердить его версию событий. Шторм, корабль, Лефлин, какой-нибудь особенно неприятный случай — всё это обязательно появится в рассказе, прежде чем он доберётся до самого главного.

Обычно в этот момент мама откладывала шитьё, подпирала кулаком щёку и начинала улыбаться так, что у отца сразу сбивалось дыхание. И тогда их общая память окончательно раскалывалась надвое.

Если верить отцу, всё произошло именно так.
Если верить маме — папа преувеличил раза в три.

Я, конечно, киваю с самым благочестивым видом, когда они в очередной раз пускаются в воспоминания, но про себя каждый раз пересчитываю коэффициент родительского пафоса. По фьерданской версии, Инг Норвик был непогрешимым, суровым матросом торгового флота, который праведно молился Джелю, пока судьба не столкнула его с рыжеволосой богиней на причале Блуждающего острова. По маминой версии — папа тогда был неотёсанным сухопутным медведем в засаленной серой куртке, от которого за версту разило дешёвым фьерданским элем и селёдкой.

Истина, как обычно, где-то посередине. И, подозреваю, она гораздо сильнее пахнет портовой грязью, чем они пытаются мне преподнести.

Блуждающий остров в папиных байках предстаёт чуть ли не священным местом их роковой встречи. На самом же деле это была обычная каэльская дыра, где швартовались самые грязные посудины Истиноморя. Отец утверждает, что мама стояла у самого края пирса, озаряя весь порт своей неземной красотой, и безуспешно пыталась отбиться от обнаглевшего местного чиновника. Каэльцы, как известно, славятся своими дикими суевериями насчёт гришей, а у почему-то подозрительной в тот момент Сирши Ван Глен в карманах гулял только вольный ветер — внимание привлекла, а откупиться нечем.

В этот момент, по словам отца, в нём проснулся благородный рыцарь. Он якобы лёгким движением плеча отодвинул в сторону двух вооружённых клерков, выхватил из-под куртки плотную пачку припрятанных бумажных банкнот — все свои сбережения за полгода плавания, — звучно шлёпнул ими по столу и громовым голосом заявил, что забирает эту девушку с собой.

Когда мама доходит до этого момента в папином исполнении, она обычно закатывает глаза так сильно, что я боюсь, они у неё не вернутся обратно. По её словам, этот «благородный рыцарь» просто стоял неподалёку, разинув рот от вида её рыжих волос, спотыкался о собственные сапоги и заикался так отчаянно, что портовые стражники приняли его за полоумного бродягу. Деньги он не швырял, а судорожно выковыривал из дырявого кармана, трясущимися руками порвав пару крупных купюр и уронив ещё половину в прибрежную жижу, а потом сам же ползал на коленях, пытаясь всё собрать под мамин вежливый кашель.

Но самое весёлое началось, когда они поднялись на борт. Потому что «заморская девчонка», ради которой отец потратил последние банкноты, оказалась с сюрпризом. Сюрприз заключался в том, что Сирша Ван Глен была гришом-фабрикатором. Из тех самых каэльцев, которые в своих краях скрывали силу под гнётом жутких поверий, но мама скрываться не любила. Она гордилась своим даром и могла одним щелчком пальцев заставить заклинившую пушку выстрелить, а стальной трос — срастись обратно.

Для правильного фьерданца вроде моего папы это был прямой билет в ад. На его родине гришей считают демонами и без лишних разговоров отправляют на костёр дрюскелей. Любой нормальный матрос из Фьерды, заметив, что девица рядом с ним касанием плавит металл, запер бы её в трюме и сдал первому же патрулю. Но отец к тому моменту, видимо, окончательно лишился остатков рассудка. Он выбрал не костёр для мамы, а бунт против собственного капитана и побег.