Все мы травматики. Или нет?
_____
Сейчас вижу 2 противоположных тренда, которые как поезда, вышли из точки А и точки Б навстречу друг другу и должны коллапсировать в некоторой воображаемой точке.

Тренд первый. Давайте отменим гипердиагностику ПТСР. Травма и неприятные события не одно и то же. Наплыв негативных воспоминаний с негативными эмоциями и флешбек - не одно и то же.

Эти мнения высказывают клиницисты, говоря о некорректном использовании терминов и медикализации "нормальных" трудностей жизни.

Дальше начинается разнообразие мнений, что считать "нормальным", к примеру, смерть на протяжении столетий и тысячелетий - неизбежный спутник человечества. Часть авторов считает (и может подкрепить исследованиями), что потери близких, хронический стресс и неопределенность - это плохо, но не кошмар для большинства. Даже землетрясения, пожары, войны и болезни при наличии минимальной социальной поддержки у большинства не вызовут симптомов ПТСР. И этому есть много объясняющих концепций: жизнестойкость, резильентность, устойчивость, посттравматический рост.

В этот же тренд, но с другой лексикой и другими отсылками попадают размышления людей, недовольных новой этикой и культурой отмены. Здесь уже не клиницисты, а журналисты и различные исследователи в гуманитарных сферах исследуют тему нормализации гиперчувствительности, выгорания и акцента на чувствах. Появляются мемы о том, что “мама мне сказала убраться в комнате - это абьюз”, высвечивающее то, как при массовом тираже психологических понятий пропадает разница между конфликтом интересов и насилием, несогласием и насилием. Любое различие потенциально ведет к оскорблению, травмированию и должно быть изучено под лупой.

Тренд второй - это расширение понятия травма и представлений о распространенности травматизации. Это всё чаще звучит в последнее время на семинарах и в публикациях. В целом, этот тренд начинался с борьбы за включение диагноза КПТСР в мировые диагностические классификаторы. Как писала Джудит Герман (автор, впервые предложившая рассматривать КПТСР как отдельный синдром), военная травма видна и общество ее признает, в то время как гораздо более распространенное длительное насилие в семьях над беззащитными детьми не видно, не признано обществом, и в том числе поэтому так тяжело поддается терапии. Ведь к травме угрозы жизни и здоровья добавляет травма несправедливости и невидимости. Много где стоят памятники воинам, но мало где есть памятники детям, которые дожили до взрослого возраста и какого-то качества жизни на собственных фантастически затратных усилиях.

И если мы начали с понимания, насколько неблагоприятный детский опыт оказывает сильное влияние на дальнейшую жизнь (соматические заболевания, психические заболевания, продолжительность жизни), то дальше мы продолжили открывать разные грани этого опыта.
Даже если посмотреть, на опросник неблагоприятного детского опыта (ACE, НДО), то рядоположенным окажутся воздействия, которые в бытовом представлении совсем разные по тяжести и распространенности:

Первый уровень. Физическое и сексуальное насилие. Обычно уголовно наказуемо, кроме совсем скрытых проявлений.
Второй уровень. Хроническое объективно наблюдаемое неблагополучие (например, бедность, проживание со взрослыми с зависимостями, депрессией, психическими расстройствами, бытовой неглект). Чаще всего уголовно не наказуемо, но может вмешаться опека при крайней выраженности.
Третий уровень. Отсутствие субъективно воспринимаемого позитивного опыта поддержки/привязанностей/теплоты (например, нарциссическая семья). Чаще всего у общества нет никакого основания вмешаться.

Популяризацией лонгитюдных исследований о неблагоприятном детском опыте занимались многие авторы, на русском языке есть, например книга Донны Джексон Наказавы “Осколки детских травм. Почему мы болеем и как это остановить”. Потихоньку все больше легализуется история людей, у которых центральная линия неблагополучия находится в категории "меня не били, не насиловали, что ж так плохо-то".