Элина Рыженкова | реляционный психоанализ

Про технику работы в реляционном анализе.

Начался учебный год, и содержание постов неизбежно связано с тем, что мы читаем с участниками учебных групп.

Заметила интересную тендецию: если раньше статьи о технической свободе в реляционном анализе вызывали у участников групп радость, то в этом году люди скорее фрустрированы неопределённостью и туманностью. Наверное, это отражает некоторые социальные процессы, в которые мы все оказались заброшены. Нынче уже не те благополучные спокойные годы, что лет шесть назад.

Но, тем не менее, реляционный подход действительно даёт мало определённости.

Я тут вообще подумала, что как философия заинтересована прежде всего в самом процессе философствования, так и реляционный психоанализ прежде всего заинтересован в процессе вопрошания, деконструкции и увеличения свободы мышления. Как только находится какое-нибудь утверждение, реляционный анализ — как и философия — немедленно спросит, каковы основания этого утверждения? Что привело вас к нему?

Поэтому, если вам не нравится философия, то вам вряд ли понравится реляционный психоанализ :)

Стивен Тублин хорошо об этом пишет в статье «Дисциплина и свобода в реляционной технике» (2011г):

Никто не сделал для реляционных клиницистов того, что Гринсон (1967) сделал для фрейдистов: не изложил лаконично, в чём они видят природу психики и генезис невроза, и не прописал на этом основании надлежащий способ ведения анализа. Разумеется, выполнить схожую задачу касательно реляционого психоанализа попросту невозможно.

Начнём с того, что современные реляционные аналитики исповедуют радикальный эклектизм. Это лишает их комфорта, который даёт общепринятая теория психики. Современный реляционный аналитик имеет санкцию профессионального сообщества на свободные заимствования из широкого спектра теоретических традиций и соответствующих им техник. Он волен пользоваться всеми плодами инноваций: посткляйнианских, поствинникоттианских, посткохутианских, неосалливанианских, постфеминистских, квир-теоретических и лакановски окрашенных. С точки зрения реляционного анализа, ни одна из множества теорий психики и связанных с ними техник не может считаться «правильной» в объективном смысле. Столь обширное «меню» технических выборов может как пьянить, так и ввергать в панику своей безграничностью.

Значит ли это, что можно делать что угодно? Нет.

Беседа становится психоанализом лишь тогда, когда она выстраивается вокруг связной теории терапевтического действия, определяющей клинический замысел аналитика — будь то проработка психического конфликта, артикуляция несформулированного опыта или обеспечение нового, продуктивного опыта отношений. Именно наша теория предписывает нам определенные технические шаги и предостерегает от использования других.

Но в отличие от студентов других направлений психоанализа, кому выдают готовый «комплект» из теории психики, теории психоапатологии и теории терапевтического действия, бедные студенты, изучающие реляционный анализ, вынуждены выстраивать свою теорию терапевтического действия самостоятельно.

Артикуляция теории терапевтического действия и связанного с ней набора технических принципов, которым следует аналитик, создаёт основу для формирования дисциплины.

И (хочется добавить мне) является личной ответственность каждого реляционного аналитика.

Прояснение собственного намерения заставляет аналитика осознать — насколько это вообще возможно — что именно он считает залогом полноценного человеческого существования; какая организация психики, на его взгляд, позволяет построить такую жизнь; и что он сам способен сделать для достижения этой цели, используя методы своего искусства.

Примеры, которые приводит Тублин:

Стивен Митчелл считал, что суть изменений заключается в пересмотре устоявшихся диадных паттернов. Соответственно, его мышление было заточено прежде всего на то, станет ли его действие источником нового опыта или же окажется повторением старого паттерна.

С точки зрения Доннела Стерна, действия аналитика должны быть нацелены на то, чтобы наделить смыслом эмерджентный опыт диады — главным образом через участие в разыгрывании: «дисциплина и техника аналитика заключаются в том, чтобы культивировать любопытство к тому, что было диссоциативно исключено из языковой артикуляции», «аналитик должен «искать встречи с удивлением».

Если вы читали знаменитую статью Стерна «Как глаз может увидеть сам себя», он подробно там пишет о той внутренней дисциплине, которую мы как аналитики должны постоянно взращивать в себе, чтобы не доверять своему опыту. Без этой дисциплины мы рискуем слишком надолго застревать в безопасных зонах и непреднамеренно стагнировать процесс расширения психических возможностей клиента.

В общем, если классические аналитики направляли подозрение на клиента, то бедные реляционные аналитики направляют подозрение прежде всего на самих себя…. :)

Про то, чему верить.

Как я уже писала, на группах чтения мы сейчас читаем статью Джея Гринберга о реляционном взгляде на психоаналитическую технику. И это меня побудило прочесть его последнюю опубликованную книгу, и в ней он в частности пишет, что в психоанализе можно найти всё же те «лагеря» эмпириков и рационалистов, что и в философии. [простите, товарищи философы, я здесь буду употреблять философские термины максимально упрощённо]

Итак, грубо говоря, все мы различаемся по тому, на что опираемся как на последнюю решающую инстанцию. Что нас больше всего интересует, что нам кажется «главным».

Кто-то — можно условно назвать их сторонниками эмпиризма — считает, что единственным источником знания является опыт (experience) и что никакое знание невозможно независимо от опыта. Другие — «сторонники рационализма» — считают, что источником подлинного знания является разум (reasoning), и критерием достоверности является не чувственное восприятие, а рациональное и дедуктивное познание.

И тут хочется сказать, что все психоаналитики конечно же верят в чувственный опыт, а про защиту в виде рационализации написаны тома, но «всё не так однозначно».

Часть психоаналитиков верит, что человек прежде всего определяется средой и тем, что с ним происходило. Они верят, что наше Я не существует до опыта. Сюда можно отнести современных теоретиков привязанности, интерперсональных и реляционных аналитиков.

Другая часть интересуется прежде всего априорными принципами психического функционирования, присущими субъекту до всякого опыта, до всякого научения. Сюда можно отнести Фрейда и его идею о влечениях, Кляйн и её идеи о бессознательных фантазиях, Биона с преконцепциями и, как ни странно, некоторую часть гештальт-терапии, опирающуюся на идею об универсальных законах построения и разрушения gestalten. Все эти школы считают, что априорные организующие принципы определяют, как формируется и усваивается любой опыт. Т.е. что некоторые структуры Я существуют до социального опыта.

Что-то мне подсказывает, сторонники первой социальной природы Я опираются на важность опыта не только касательно формирования психики, но и касательно того, чему больше доверять в кабинете — сенсорному опыту или предзаданным концепциям. И наоборот, сторонники до-социальных организующих принципов будут опираться на теории и описывать опыт предзаданной теоретической рамкой.

Итак, Джей Гринберг:

Эмпирики полагали, что никакое знание невозможно вне того, что мы узнаём через восприятие внешнего мира. В 1734г Юм задался вопросом: как мы понимает, что одно событие вызывает другое? Мы можем увидеть, что когда один бильярдный шар ударяет другой, то второй приходит в движение. Но видим мы только два события и их последовательность. Можем ли мы сколько-нибудь обоснованно утверждать, что именно удар вызвал движение? У нас есть опыт, что одно событие неизменно следует за другим. Но где во всём этом причина? Причина — это не то, что мы можем увидеть, это наше умозаключение, продукт разума. Достоверно нам дано только то, что мы ощущаем. А наши внутренние психические процессы — всегда под подозрением.

Рационалисты перевернули этот аргумент с ног на голову. Чувственным данным доверять нельзя, говорили они. В конце концов, многие восприятия оказываются иллюзорными — этот урок мы получаем каждое утро, просыпаясь после сна. Всё, на что мы можем опираться, это наше осознавание того, что происходит у нас в голове. Когда Декарт говорит: «Мыслю, следовательно, существую», — он начинает с незыблемой достоверности собственного мышления. А вот существование внешнего мира ещё нужно доказать. Непосредственно мир чувственных данных нам не дан, мы можем только делать о нём умозаключения.

В философском споре есть и средний путь. Его предложил в 1781 году Иммануил Кант, утверждавший, что хотя всякое знание и начинается с восприятия, сами восприятия обусловлены определёнными свойствами человеческого ума. Дэвид Раппопорт (1947, 1959) и Сэмюэл Нови (1957) доказывали родство фрейдовской и кантовской установок. Но я полагаю, что в итоге Фрейд отклоняется от уравновешенной кантовской позиции в сторону более убеждённого и догматического рационализма.

Для Фрейда психоаналитическое исследование было практическим приложением рационалистической эпистемологической установки. В конечном итоге, настаивал он, опыт следует проследить до его самых глубинных истоков — до того, что он называл «глубинами» психики. [т.е. опыт, о котором говорит пациент, это не то, чему мы должны верить. За воспринимаемым всегда стоит нечто скрытое, добраться до чего мы можем только путём умозаключений — примечание от меня].

Про влечения и отношения.

На группах чтения в этом сезоне будем читать статью Джея Гринберга о психоаналитической технике. И в рамках подготовки к этому решила прочесть его «Oedipus and Beyond. A clinical Theory», в которой он размышляет о том, как мы можем пересмотреть идеи Фрейда о влечениях с учётом накопившихся с тех пор клинических данных.

Джей Гринберг — один из двух авторов книги, с которой начался реляционный психоанализ. (Второй — Стивен Митчел, а книга их называется «Объектные отношения в психоаналитической теории»). Но задумки создавать новую школу у Гринберга не было, о чём он не устаёт повторять в своих интервью, и в последствии у него складывались напряжённые отношения с реляционным психоанализом как институционализированной школой. Он говорит, что ему нравится быть загадочным человеком, которого нельзя отнести ни к фрейдистам, ни к реляционщикам. Эдакая «баба Яга против», при этом очень умная баба Яга. И вся его книга «Oedipus and Beyond» — это попытка пересмотреть теорию влечений на современный лад.

При этом он пишет, что с его точки зрения модель психики, основанная на влечениях, и модель психики, основанная на отношениях (т.е. реляционная) — не сводимы друг к другу и не совместимы.

В интервью он говорит: «Мой интерес к концепции влечений заключался в том, что мне было интересно разобратся в до-опытном измерении нашей психики, которое задаёт форму нашим переживаниям ещё до встречи с матерью или с кем-либо ещё». Пример, который он приводит: «Я знаю, что если я встану утром не с той ноги, весь мой мир в этот день выглядит иначе, чем в хорошие дни. Поэтому я знаю, что я привношу что-то в любое взаимодействие и в каждый момент моего опыта».

То есть он считает, что концепция влечений описывает нечто важное, что не ухватывается реляционной моделью. При этом он не согласен с тем, что все влечения сводятся к сексуальным и агрессивным.

Пересказать всю книгу в одном посте невозможно, но процитирую то, что он пишет в самом начале:

Психоаналитическая ситуация по своей природе является неизбежно социально. Сколько бы десятилетий психоаналитики не пытались заниматься технической и теоретической эквилибристикой ради утрвеждения обратного, приходится признать, что взаимное влияние аналитика и анализанда неизменно присутствует в любом анализе. В то же время любой психоаналитик знает, насколько глубоко личными и, в конечном счёте, насколько приватными являются наши переживания. Взятые вместе, эти две мысли обозначают парадокс, лежащий в самом сердце нашей клинической работы.

Этот парадокс высвечивает и силу, и пределы каждой психоаналитической модели. Фрейдистские идеи о врождённых, до-социальных, невыразимых страстях, движущих нами, ухватывают уникально индивидуальный мир, в котором живёт каждый из нас. Однако они не способны в достаточной мере описать неослабевающее воздействие межличностного опыта. Теоретики реляционного направления тонко и убедительно показали, как наши переживания формируются под влиянием социальных факторов. Но исходные посылки этой модели мешают разглядеть решающую роль, которую в формировании межличностного опыта играют сами люди: она плохо приспособлена, чтобы уловить то, что каждый из нас «приносит с собой».

Поэтому задача этой книги — не объединять эти модели, а попытаться извлечь из каждой из них то, что лучше всего соответствует моему пониманию людей вообще и моих пациентов в частности.

Jay Greenberg «Oedipus and Beyond. A clinical Theory», впервые опубликована в 1991г.

Про терапевтическую группу.

И, коллеги, ещё напишу, что у меня есть два места в терапевтической группе.

Группа работает в медленно-открытом формате (т.е. по мере ухода участников я добираю в неё новых) с 2020-ого года. Я работаю в парадигме реляционного групп-анализа, т.е. это динамическая группа с фокусом на отношения, разворачивающие между участниками.

Работаем мы по вторникам, с 18:00 до 20:00 по Мск времени. Онлайн, в зуме. Стоимость — 2000р/$25 за встречу.

Если у вас есть клиенты, у которых есть опыт долгосрочной регулярной терапии, и кому была бы полезна терапевтическая группа, я буду благодарна за рекомендации.

По всем вопросам — пишите в личные сообщения @eliebeth.

Про Эдипов комплекс.

Я редко делаю репосты, но этот Сашин пост мне очень понравился, и я хочу, чтоб он в архиве моего канала тоже сохранился: https://t.me/relational/360

Раз уж я здесь стала писать о ключевых особенностях реляционного взгляда, то и без Эдипова комплекса никуда.
И, мне кажется, Сашин пост прекрасно суммирует взгляды реляционных аналитиков на эту концепцию Фрейда.

Про группы чтения и эмпатию.

В прошлый раз я написала анти-нарциссическое объявление про формат медленного чтения статей, теперь напишу нарциссическое.

Мне кажется, основное, что тренируется на таких группах, и на чём я делаю акцент — это расширение спектра того человеческого опыта, к которому вы можете эмпатически присоединяться и «понимать» не когнитивно, а эмоционально.

Зачем это нужно?

Исследования показывают, что в каком бы подходе вы ни работали, даже в структурированной КПТ-терапии, результат во многом зависит от способности терапевта оценивать текущее психическое состояние клиента, замечать возникающее напряжение в клиент-терапевтических отношениях, его реакцию на интервенции. В зависимости от этого могут меняться выбор техники, её интенсивность, темп, способ объяснения и момент применения. Даже в КПТ терапии. Что уж говорить про психодинамические подходы.

С другой стороны, и в психодинамических подходах всё ещё жива идея о «сопротивлении», о том, что в терапии «чего-то не происходит», «что-то избегается», и порой из этого следует вывод о том, что следует «вернуться к строгой технике», «перестать избегать», «интерпретировать сопротивление». Это полезный ракурс, но какую конфигурацию при этом принимают клиент-терапевтические отношения? Является ли эта конфигурация полезной? Не воспроизводим ли мы таким образом привычную для клиента травматическую ситуацию насилия и неуслышанности?

Т.н. «сопротивление» действительно может быть избеганием значимого переживания. Но оно также может быть попыткой клиента обеспечить себе безопасность, удержать связь со значимым объектом, сохранить свою субъектность и непрерывность своего Я, отрегулировать интенсивность переживаний, и т.п.

И у нас есть два инструмента навигации в этом неясном поле: знания об устройстве человеческой психики и наша способность к эмпатии и интроспекции.

Медленное чтение расширяет количество доступных нам моделей психического опыта и одновременно делает более дифференцированной нашу способность этот опыт чувствовать.

Места пока есть, подробности вот здесь: https://t.me/elinaryzhenkova/235

Про ужас.

Продолжаю переводить статьи, которые будем читать со студентами в наступающем учебном году.

Группу про терапевтические отношения начнём со статьи Кеннета Франка об интегративном подходе к реляционному психоанализу:

... Экспозиция присутствует далеко не только в поведенческой терапии. Большинство других подходов также содержат в себе тот или иной способ подвергать людей воздействию того, чего они боятся и потому избегают.

Перечисленные ниже методы, отобранные из разных направлений терапии и внешне несхожие между собой, все представляют собой экспозиционные процедуры, которые направлены на то, чтобы помочь пациенту соприкоснуться с психическим содержанием или действиями, которые он переживает как неприятные или мучительные и потому избегает. Это психоаналитическая интерпретация (Nicholas, 2010); парадоксальная интенция в экзистенциальной терапии (например, Ascher, Bowers, & Schotte, 1985); метод пустого стула в гештальт-терапии (например, Kolmannskog, 2018); поведенческие эксперименты (например, Bennett-Levy et al., 2004); обращение к частям Я — таким, как диссоциированный изгнанник в IFS (Schwartz, 1995); воспоминание о травматических событиях в EMDR (Shapiro, 2018); стратегии когнитивного разделения (дефузии) в ACT (например, Hayes, Strosahl, & Wilson, 2012). Исследователи экспозиции спорят лишь о том, является ли экспозиция терапевтичной сама по себе или лишь как компонент среди других элементов (Carey, 2011).

Про картинки.

Иногда хочется просто красивого, а не вот это вот всё.

Как когда-то говорила художница Надя Кузнецова: «Если вы можете описать словами, что изображено на картине, то это плохая картина».

Мне кажется, то же самое можно сказать и про процесс психотерапии.

Маленькая собачка и мак желают всем хорошей последней недели августа.

Про игру в слова.

#PsychoanalyticDialogues

«Психоаналитические диалоги» — основной журнал по реляционному психоанализу. В год выходит шесть выпусков, в каждом — 10–20 статей. В последнем выпуске (май 2026) — три большие дискуссии. Первая посвящена словам и роли вербального в терапии, вторая — вопросам расы и расовой идентичности, третья — психической мобильности, т.е. способности психики сохранять живость, движение и открытость будущему.

Публикую отрывок из первой из статей:

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Трансформирующая сила отдельных слов

Ноа Хейман, Ph.D., и Ронни Кармели, Ph.D.

Идея о том, что язык может оказывать терапевтическое воздействие и трансформировать психические состояния, лежит в самом основании психоанализа и изначально присутствует в истории психоаналитического «лечения разговором». Когда пациент облекает свои переживания в слова, в его речи находят выражение и бессознательные аспекты — как вытесненный, так и невытесненный бессознательный материал.

Согласно более современным теоретическим представлениям — в частности, с точки зрения реляционного психоанализа — вербальные формулировки и связанные с ними образы приводят к изменениям не только в бессознательном пациента, но и в общем творческом пространстве психоаналитической пары:

Язык становится пространством интерсубъективного сотрудничества, в котором аналитик и пациент вместе создают общую культуру образов, которые можно использовать и переиспользовать и которые способны порождать новые отклики. Вступая в игру в пространстве иллюзии, аналитик и пациент с помощью метафор пытаются примерно выразить смысл своего общего переживания переноса и контрпереноса. (Pizer, 1992)

С реляционной точки зрения создание смысла посредством языка можно рассматривать как непрерывный процесс межличностных переговоров о том, что становится общим в диадическом пространстве, а что остаётся собственным внутренним переживанием каждого.

С точки зрения лингвистических аспектов, можно выделить два принципа психоаналитической работы. Первый реализуется в каждом взаимодействии: по мере психического развития обоих участников и расширения потенциального пространства доступные им языковые игры становятся всё более сложными (Wittgenstein, 1953/2009). Винникотт (1968/1971) писал: «…там, где игра невозможна, работа терапевта направлена на то, чтобы перевести пациента из состояния неспособности играть в состояние, в котором он способен играть». Эту мысль можно распространить и на лингвистический аспект игры в психоаналитическом взаимодействии: перефразируя Винникотта, задача состоит в том, чтобы «перевести пациента из состояния, в котором он не способен играть в определённые языковые игры, в состояние, в котором он способен в них играть».

К языковым играм относятся сновидения, надежды, озвучивание эмоциональной и психический истины и многое другое. Таким образом, язык не только является частью потенциального пространства, но и сам создаёт потенциальное пространство.

Развивая идеи Винникотта, Пайзер (Pizer, 1992) утверждал, что в психоаналитическом процессе язык можно понимать как обмен «каракулями» между взрослыми — без карандаша и бумаги. Лингвистический обмен в терапии происходит в промежуточной области между субъективными феноменами и объективно воспринимаемыми объектами, между внутренним и внешним пространством обоих участников, между иллюзией и реальностью.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Про группу про группы.

Последний проект, про который я ещё не написала перед следующим сезоном, это группа чтения по групповой психотерапии, которую мы ведём с Марией Писаревой вот уже четвёртый сезон.

Группа проходит по пятницам, с 14:00 до 14:55 Мск.
Стоимость — 2000р за встречу.

По поводу того, что мы читаем, в прошлом году написала Мария в своём посте, а в комментариях к посту перечислила, что мы уже прочли в прошлых сезонах. Можно составить впечатление о широте нашего любопытства.

Мария работает в парадигме современного психоанализа Спотница, я – в парадигме реляционного психоанализа, а участники у нас — психоаналитики, гештальт-терапевты, экзистенциальные терапевты. Статьи мы берём отовсюду, куда можем дотянуться. В прошлом сезоне гвоздём программы была статья о лаканианской перспективе на групповую работу. В этом сезоне я надеюсь занырнуть во французский не-лакановский групповой анализ.

На группе мы:

— читаем переведённые специально для этой группы тексты о групповой работе;
— делимся практическим опытом групповой работы, обсуждаем сложности и успехи;
— приглашаем к совместному размышлению о тех феноменах, которые мы можем наблюдать в группах.

Я уже писала про эту группу три года назад: раз, два.
И два года назад: три, четыре.
Год назад уже ничего содержательно нового не писала 🙂

Если есть какие-то вопросы, с радостью отвечу!

Про отпуска.

Продолжаем актуальную в августе тему.

Вашему вниманию представляется Лакан пляж эдишн.

Про отпуска.

Спасибо вам за участие в голосовании, коллеги! 🙂
Оказывается, коллегиальная жизнь в августе тоже есть!

Продолжим актуальную тему отпусков 🙂

Я этим летом организовала «заочную» группу чтения книги Шелдона Баха «Что делать? Руководство для студентов психотерапии и психоанализа». Эксперимент пока с двоякими результатами, люди явно летом хотят больше отдыхать, чем обсуждать Баха :))

Поделюсь кусочком главы про отпуск из этой книги.
Сигнальная кнопка ABANDONMENT мне особенно нравится во всём этом 🙂
Бах как всегда очень образно пишет:

В прежние времена, когда аналитики принимали пациентов шесть дней в неделю, они часто говорили о «понедельничной корке» — «сопротивлениях» и прочих сложностях, которые накапливались за время выходных и затем «мешали» лечению. Сегодня мы понимаем смысл этих явлений несколько иначе. Но в то же время теперь, когда терапия обычно проходит один-два раза в неделю, мы порой оказываемся менее чувствительны к самому этому феномену как таковому.

Недавно ко мне на консультацию пришел аналитик, который однажды опоздал на сессию на минуту-другую и извинился перед пациентом. Пациент великодушно ответил, что ничего страшного, но в конце той же недели объявил, что по финансовым причинам вынужден сократить число сессий. Связи между своим «пустяковым» опозданием и реакцией пациента аналитик не заметил. Пациент, впрочем, тоже.

Я же полагаю, что любой, даже самый незначительный разрыв в непрерывности терапии нажимает в бессознательном кнопку с надписью «МЕНЯ БРОСИЛИ». Иными словами, он пробуждает переживание эмоциональной покинутости. Следуя логике первичного процесса неважно, кто стал причиной перерыва — психотерапевт или пациент, — и насколько «несущественным» этот перерыв выглядит с точки зрения здравого смысла.

Как только возникает перенос — а иногда это происходит уже при первом телефонном разговоре, — данный принцип вступает в силу. Разумеется, особенно это касается непростых пациентов, для которых сепарация обычно представляет собой одну из главных проблем. Но, думаю, в какой-то мере это относится ко всем.

Про август.

В США про август и терапевтов ходят анекдоты, пишутся юмористические колонки и романы, снимаются фильмы.

Я у нас на пост-советском пространстве такой массовой тенденции раньше не наблюдала, и мне казалось, что отпуска более-менее равномерно распределены по всему лету.

Но тут и мне стало казаться, что в августе коллегиальные чаты вымерли 🙂

А вы как? В отпуске сейчас или нет? 🙂

(хотя понятно, что те, кто по-настоящему в отпуске, на этот вопрос не ответят :))

Про группу чтения случаев.

— можно ли считать восстановление пошатнувшейся связи пациента с Богом легитимной целью психоаналитической работы?
— что делать, если ваш ещё недавно совершенно адекватный пациент начал рассылать в газеты едкие расистские статьи?
— что делать, если ваша пациентка столкнулась на пороге кабинета с вашей мамой?

Эти и другие зажигательные вопросы мы обсуждаем на группе чтения книги «Загадки и сложности в психотерапии и психоанализе» (под ред. Ричарда Така Линн Кутнауэр).

Формат книги таков: каждая глава книги (всего их в 12) представляет собой развернутое описание случая + транскрипт одной сессии, в ходе которой терапевт сталкивается с некоторой клинической сложностью и не знает, как ему лучше поступить. Затем на эту клиническую дилемму приходят отвечать два комментатора, представляющие различные направления психоанализа, и делятся своими соображениями, как – и главное почему – они бы поступили на месте терапевта. И затем мы узнаём, как поступил терапевт и что из этого получилось.

Комментировать случаи редакторы пригласили представителей самых разных направлений психоанализа: эго-психологии, кляйнианского психоанализа (как классического, так и более современного), современного фрейдизма, интерперсонального психоанализа, теории привязанности, селф-психологии, реляционного психоанализа, теории объектных отношений, французского психоанализа.

На мой взгляд, в таком формате описания случаев есть масса преимуществ:

1. Мы видим не идеальный случай магического исцеления (которых в реальности не существует), а реальную клиническую работу со всеми её нюансами и сложностями. Это помогает с чувством собственного стыда и всемогущества.
2. Мы можем познакомиться с самыми разными психоаналитическими подходами, при том не только на уровне теории (почему мы делаем тот или иной клинический выбор), но и на уровне практики (как именно выглядят интервенции).
3. Мы можем в очередной раз убедиться, что нет единственно верного способа работы, а есть масса точек зрения, из которых можно выбирать ту, которая больше подходит вам (и клиенту).

В прошлом году мы разбирали такие душещипательные вопросы как — см. начало поста.

В этом году будет не менее зажигательно:

— что делать, если пациент утверждает, что ваши настенные часы идут неправильно, и жить теперь надо только по его супер-точным швейцарским часам?
— стоит ли идти вместе с пациентом на его выставку?
— что делать, если от тревоги за пациента вы заболели?

!!! Помимо этого мы так же обсуждали и будем обсуждать более скучные вопросы типа теорий терапевтического действия (что лечит), моделей психики (как устроена психика с точки зрения разных школ психоанализа), техники работы (что мы делаем в кабинете и почему), истории психоанализа и т.д., и т.п. !!!

У нас весело!

И есть ещё порядка пяти свободных мест 🙂

Орг.условия:

• Группа проходит каждую неделю по пятницам с 11 до 11:50 по МСк.
• Онлайн, в Зуме.
• Стоимость – 1500р/встреча, пропуски оплачиваются.
• Записи встреч не будет, чтобы сохранить конфиденциальность обсуждений.
• На встрече важно быть с включённой камерой и возможностью принимать участие в обсуждении (исключения возможны, но как исключения, а не как правило).
• Старт группы в середине сентября, и затем работаем до конца мая.
• Для записи в группу оставьте комментарий под этим постом, и я вам напишу. Если мы незнакомы, нужно будет заполнить анкету.

Про аутотомию и голотурий.

Продолжаю редактировать мой перевод книги Офры Эшель, и она там приводит очень красивое стихотворение польской поэтессы иславы Шимборской. Красивый образ про расщепление, происходящее в результате ранней травмы:

Аутотомия

В минуту опасности голотурия расщепляется надвое:
одно своё «я» она отдаёт на съедение миру,
другим — спасается бегством.

Она яростно делит себя на гибель и спасение,
…на то, что было, и то, что будет.

Посреди тела голотурии разверзается пропасть,
и её края тотчас становятся чужими друг другу.

На одном краю — смерть, на другом — жизнь.
Здесь — отчаяние, там — надежда…

Умереть ровно настолько, насколько необходимо, не переступая черты.
Чтобы заново вырасти из уцелевшего остатка.

Мы тоже умеем расщеплять себя,
но лишь на плоть и оборванный шёпот…

Здесь — тяжёлое сердце, там — non omnis moriar,
всего три коротких слова,
словно три маленьких пёрышка,
взмывающие ввысь…

(Вислава Шимборска, 1983; перевод на русский с английского перевода Чеслава Милоша)

Дальше приведу цитату самой Эшель:

Non omnis moriar (лат.) — Не весь я умру!

Аутотомия — биологический термин, обозначающий способность некоторых живых существ отказываться от целостности собственного тела ради выживания. В момент крайней опасности они разделяют себя на две части: одну оставляют хищнику на съедение, а другой благодаря этому удаётся ускользнуть и выжить.

Так возникает аутотомное решение — массивное диссоциативное расщепление на две разъединённые, чужие друг другу части, служащее средством психического выживания. Одна часть — та часть Я, которой удалось спастись, — продолжает функционировать в мире и выживать по инерции, будучи будучи эмоционально ослабленной, пустой и притуплённой, безжизненной и отчуждённой от внутреннего ядра своих переживаний. Другая часть — то Я, которое было отдано на съедение, — застревает в этом состоянии, где его пожирают. Её суицидально влечёт ко всему, что ранит и пожирает, ко всему, что воплощает тёмное насилие, опустошение, пожирание, садизм и непроницаемость — и делает их реальными, порой до конца реальными, — как внутри психики, так и в отношениях Я — другой.

Мне кажется, стихотворение очень красиво описывает то, как человеку приходится отказываться от чувствительности, чтобы выжить. Но, в отличие хвостов у ящериц, которые отрастают заново (хоть и в измененном виде), психика продолжает жить в этом расщеплённом и отчуждённом состоянии.