Полвека назад Поль Рикёр описал трёх «мастеров подозрения»: Маркса, Ницше и Фрейда. Их общий метод: не верить явному смыслу и искать за ним скрытую истинную причину (классовый интерес, волю к власти, вытесненное желание). Так родилась герменевтика подозрения, и на её фундаменте выросли гуманитарные науки на следующие полвека. Критическая теория, культурология, педагогика начали смотреть на текст, на школу, на любую практику как на симптом, за которым нужно найти скрытую структуру угнетения.
В 2004 году Бруно Латур задает неприятный вопрос: почему критика выдохлась? Потому что позиция «это на самом деле не то, чем кажется» стала настолько автоматической, что перестала отличаться от разных conspiracy theories. И конспиролог, и критик текста одинаково уверены: за фасадом есть скрытая правда, которую видит только он.
Рита Фельски в “The Limits of Critique” (2015) пошла ещё дальше и, по сути, поставила диагноз всем гуманитарным дисциплинам. Она прямо разбирает, как «критика» в гуманитарных науках стала привычной позой (подозрительность, дистанция, разоблачение), которая структурно не может произвести ничего, кроме ещё одного разоблачения, и предлагает вернуть внимание к тому, как тексты нас трогают, привязывают, дают нам что-то, а не только к тому, что они скрывают.
И вот теперь появился искусственный интеллект. И подозрение получило совершенно новый, буквальный повод для существования. Появляется еще один вид скрытого - не метафорический, а вполне детективный: а вообще этот текст писал человек? Преподаватели проделывают “forensic exercises” – расследуют вместо того, чтобы просто читать тексты студентов.
И это подозрение совсем не безобидное. Детекторы ИИ систематически ошибаются. Это как раз то, о чём предупреждал Латур: подозрение, оторванное от разбора конкретного случая, начинает работать как автомат и часто промахивается.
Интересно, как на это ответило само поле преподавания письма. Весной 2026 года крупнейшая профессиональная ассоциация преподавателей композиции в США обсуждала то, как методический фокус на местах стал смещаться с готового текста на сам процесс его появления: черновики, история правок, объяснение хода мысли вместо детективного вычисления «человек это или нет». То есть конструктивным ответом на кризис доверия и появление ИИ становится process writing, а также фрирайтинг на занятиях и, как я это называю, live writing.
Питер Элбоу, один из основателей современной композиционистики (composition studies) как дисциплины и, пожалуй, самый влиятельный теоретик фрирайтинга. превратил это в конкретную практику: фрирайтинг как способ обойти внутреннего цензора и дать мысли развернуться до того, как включится самокритика. Еще один инструмент – live writing и task-based learning – задания сделать постер на английском в классе (например, мои студенты делали постеры «Почему зеленый – лучший цвет», «Первый пейзаж, который я помню», рекламные постеры для разных заведений и институций, постер о своей стране или городе). И все это делается здесь, в классе, на бумаге разных форматов – от книжной закладки до бумаги А3 и ватмана.
То есть самая простая телесная практика: писать вместе, на уроке, без возможности спрятать черновик и без соблазна делегировать сам акт мысли куда-то ещё.