Наталья Громова:

Мне написали из Москвы, что умерла Людмила Макаровна Щемелева. Полжизни проработала старшим научным редактором пушкинского периода словаря "Русские писатели", любила и глубоко понимала 20 век. Словарь "Русские писатели" был особым изданием. Наверное, поэтому он никак не может прийти к завершению.

В редакции ее звали Люся. Авторы почтительно - Макаровна, по отчеству. Она была самым необычным человеком в моей жизни. Любила литературу настолько глубоко и сильно и могла говорить о ней непрерывно, ярко и очень интересно. Могла в метро и на улице любому человеку, хоть строителю, хоть сантехнику, объяснять величие того или иного поэта или писателя, могла о нелюбимом поэте говорить уничижительно, словно о пьющем соседе по лестничной клетке. Они все были ее современники. Люся вообще не признавала никаких авторитетов и разговаривала со всеми на особом языке. С ней было очень интересно, но ее темперамент сносил всё на своем пути.

Она была полна множества познаний, часто перескакивала с одного на другое, но при этом имела железную волю и неумолимый характер. Если можно так сказать о женщине - она была "чудак", с таким особым английским чудачеством, когда ты смотришь на нее, слушаешь и говоришь себе: ну такого не может быть! Будучи редактором лотмановской статьи о Карамзине, она говорила с мэтром язвительно и без всякого пиетета. А он согласно и уважительно кивал, глядя на нее как на большого ребенка. Она трясла Аверинцева как грушу, требуя от него заказанных статей, а он только нежно улыбался в ответ. Ее принимали и любили, несмотря на ее особенный характер. Когда Лотман умер, она села на поезд и поехала на его похороны в Тарту. Для нее его уход был большим потрясением. В эти же дни умер любимый ею Феллини, и она, плача, говорила мне, что хочет поехать и его хоронить, но не получается. Для нее все эти люди были частью собственной жизни. И Лотман, и Феллини, и Зинаида Гиппиус.

Мало кто знал о ее прошлом. О том, что с ней было до редакции. Она была удивительно скрытна и при этом таинственно управляла всем, что происходило в редакции. Больше всего боялась, что ее сделают заведующей. Но была всегда эдаким теневым начальником. В ней сочеталось несочетаемое.

Я ушла из редакции литературы в свободное плавание еще в 1990 году, но продолжала писать в словарь и бывать там. Редакция начала незаметно разламываться под влиянием новых времен. И Люся заметалась. Раньше у всех были общие понятия о том, где правда, где ложь и кому надо противостоять. А тогда все начало смешиваться. Мы виделись все реже и реже. Нас развели трагические события. Я их описала в книге "Именной указатель", за что меня оставшиеся в живых редакторы из редакции, которая была когда-то родным домом, предали остракизму. Но это нормально. С Люсей мы здоровались при случайных встречах, но теплота ушла. Так бывает на длинных поворотах истории.

Людмила Макаровна остается для меня примером служения культуре. Она всегда считала, что главное, что соединяло Россию, - это литература. Она ей и служила до конца. Она из поколения бескорыстных просветителей. Их осталось очень мало. Светлая ей память!