https://www.interfax.ru/russia/912090

И святейший патриарх, и министр здравоохранения Мурашко, предлагающие сегодня фактический запрет абортов (ну, то есть запрет абортов в частных клиниках и проведение медикаментозных абортов строго в стационаре) в силу возраста должны очень неплохо помнить, что из себя представлял советский абортарий — как государственный, так и подпольный. Иначе как обычным садизмом невозможно объяснить настойчивое желание патриархов вернуть женщин в мир металлических бужей и кефалотрибов, выскабливания матки без анестезии, позорных справок для предоставления трехдневного выходного, разматывающего по асфальту унижения. Никакого отношения к демографии все эти предложения не имеют — им не нужны новые дивизии, им просто нравится, когда вам плохо, им доставляет удовольствие держать женщин за свиноматок, мужчин — за мясные кубы, в их шизофреническом мирке это все называется "традиционными ценностями", при мне все будет как при бабушке. Здесь можно добавить что-нибудь очевидное про то, что во всех тоталитарных режимах государство во вторую очередь ограничивает право распоряжаться собственным физическим телом — но какотопия, абсурдный хаос под названием "Российская Федерация" не имеет никакого отношения к тоталитаризму. Это государство, где во главу поставлено психическое нездоровье, а ощущения турбулентности связаны с тем, что у каждого из многочисленных винтиков собственное заболевание — если бы у них был один диагноз на всех, с этим можно было бы как-то работать. Государство моральных чикатилл, у которых аппараты уже не работают, поэтому приходится брать вазелин, веревку и представлять кувалды, отрезанные головы, принудительные роды, законы о психиатрической помощи, вывод из продажи постинора — им кажется, что если вернуть империю, вкусный пломбир и абортарии, то аппарат снова заработает. Я не удивлюсь, если после таких пленарок министр здравоохранения Мурашко, врач-гинеколог, обладатель юбилейной медали «45 лет 3 отделу управления „П“ СЭБ ФСБ России» возвращается домой и мастурбирует.

Вот это, между прочим, считалось рассказом о том, как хорошо комсомольцам живется в молодом советском государстве:

- Гузикова, в операционную, - равнодушно сказала сиделка.
Манька с трудом, как тяжелобольная, поднялась с постели, пошла; только тут заметила какие-то бледные лица, следившие за ней с кроватных подушек; сиделкина спина колыхалась впереди деловито и спокойно; сердце Манькино зашлось было, Манька чуть не упала, но удержала себя: "Так тебе и надо, теперь нечего дурака валять..." В операционную вошла почти спокойная.
Грузный седой доктор с румяным лицом кончил мыть руки, обернулся, шагнул к Маньке, поднял ее подбородок, сказал:
- Значит, ребеночка не хотите? Жаль, жаль! Ну, снимайте халат.
Манька скинула халат, легла куда велели, и тут же рядом с ней очутилась давешняя докторица, взяла Манькины руки, развела их в стороны, кто-то еще потянул Манькины ноги, сколько-то жуткого времени прошло, и в тело, прямо в сердце, разворачивая его и леденя, вошла невероятная, нестерпимая, несосветимая боль и жгучим, калящим своим острием засверлила все дальше и глубже. "О-о-о-о-ой!" - захотелось закричать, завыть, заорать, но Манька закусила губы, закинула голову назад, а наверху был светлый, очень высокий потолок, он был белый и беспощадный, он словно говорил: "Ну, не сметь орать, лежи смирно, сама, черт паршивая, виновата". Но боль не прекращалась, она охватила все тело, боль стала живой, боль ожила и острые когти свои вонзила в Манькино тело и сверлила, сверлила, сверлила без конца, без пощады, без надежды... Потолок помутнел, улетел куда-то еще выше, и вот уже не стало видно, в глазах стала какая-то мутная, нудная пелена, и она соединилась с болью, заполнила все Манькино тело, отделила Маньку от земли, от людей, от больничной комнаты. Манька стояла одна, одна во всем мире, и осталась с ней только боль - бешеная, въедающая, разрывающая тело на куски, на части, на мелкие кусочки, и в каждой крохотке этой разорванной была все та же нестерпимая боль. Потом в сознание вошло: "Ну, когда ж кончится? Когда? Ну, когда?!"